Не верю!

Через прозрачную стену виден закат дня. Вечер. Но какой это был вечер! Только бы вы знали... Небо розовело, стесняясь от одного только вида раздевающегося солнца,обнажавшего багровые лучи, освобождая их от ржавого желтоватого глянца. Оно рябью касалось вот-вот появляющейся Луны, поглощающей эту теплоту с особой благодарностью. В небе вспыхивало огненное зарево, и люди, вновь выплюнутые на улицы Питера после знойного дня, поднимали бешено свои айфоны и андроиды в небо, чтобы кинуть пост в соцсеть «Вместе». Вместе были и они. Только что прозвучало «Ты не посмеешь», и фигура, лежавшая в ногах Олега, обмякла, словно глина при лепке, и застыла, прильнувши головой к своим коленям, обхвативши костлявыми руками ботинки человека, что до сих пор сверлил взглядом макушку рыжеволосого уставшего бедолаги. -Ты так устал, дорогой мой,- на выдохе вдруг подал знаки жизни Олег,- я не могу на это смотреть. Волков опустился на пол, встав на колени, и осторожно ладонями обхватил опущенный рыжий затылок. -Что ты творишь с собой, господи Боже мой,- протянул спокойно Олег. Он поднял бережно его голову, чтобы увидеть глаза цвета небесной свободы, но не сумел их найти. Это было белёсое, полное даже безжизненной серости лицо. Отголоски чего-то, что наверное можно было назвать не жизнью, но существованием, Волков рассмотрел все-таки: покрасневшие от рыдания рдеющие губы выражали полное отсутствие эмоций, будто Серёжа просто уснул, и щеки, конечно, тоже что-то, да выражали, или Олег просто хватался за каждую возможность рассмотреть жизнь на лице , полном смерти...Веснушчатые алые от слезных рыданий щеки гордо светились на мертвом лице. Жить будет. Наверное. Олег понял, что если сейчас в срочном порядке не сделает что-то экстренное, то откачивать Серегу придётся уже у самого знаменитого доктора какой-нибудь серьёзной психушной психушки Истерично кашлянув, Волков ещё раз взглянул на Разумовского и начал молниеноснее рассуждение: «Усталость, слабость в мышцах, хроническая усталость... -Что нужно? -Улучшить кровообращение и... Что-то тёплое... -Выпить? -Что ему, в глотку заливать, я ж не зверь, как я... Озарение пришло с необыкновенной скоростью. Он не отпускал его шеи и головы ни на секунду, держал, контролировал, чтобы Серега, дорогой Серега, не покинул этот свет от усталости. Олег мгновенно забыл, как он до сих пор злится на то, что Разум отказывается беречь свой мозг и своё тело. Если с мозгом -дело провальное, то с телом то ещё можно помочь. Олег поможет телу. Он бережно кладёт горячую, потную голову к себе на плечо, замечая, как сильно взъерошены рыжие волосы, и спокойно перекладывает ладони на талию Серёжи. -Одни кости, вот же... Обхватывает тело и поднимается с ним с пола. -Да пакет из магазина легче, чем этот... Одной рукой придерживая талию, а другой чуть ниже, Олег ногой вышибает вперёд стеклянную дверь так, что какая-то деталь осколком падает куда-то в глубь офиса. Он стремительно направляется в ванную. -Я тебе, конечно, не мамка, мой дорогой, но , впрочем, ты и сам знаешь, что это ложь,- обьясняет телу Олег,- я вот, что хочу сказать тебе, дружок,- по пути разговаривает сам с собой Волков,- ещё раз я такое увижу, я тебе обещаю, ты больше не выйдешь отсюда. Я тебя запру здесь и буду приносить еду, воду и новые фильмы, пока ты не прибавишь в весе и не восстановишь нервные клетки. Молчание. Ответить некому. Он знает, что Марго на починке, а Серый как раз собирался заняться ею вместо Олега. Это вызывает глупую ревность. Впрочем, забыли. Вот он уже в ванной комнате стоит и думает, что дальше делать с больным, потерявшим сознание. Неловко приходит понимание, что Олег вынужден будет раздеть Серёжу. Оно понятно, что всё он уже там видел, сюрпризы отменяются, но их общим решением было согласие. А сейчас у кого спрашивать разрешение? Олег опустился и прижал Серёжу к стеночке. «Его нужно положить, обязательно и надолго» «Я не могу его раздеть» «Он должен восстановиться» Волков возвращается к сидящей фигуре и вновь нежно подхватывает грубыми пальцами плоть. Шагает уверенно к ванне и опускает одетого парня в неё. Он медленно расшнуровывает ботинки, оголяя лишь стопы, укладывает их обратно в ванну, настраивает воду в душе на очень тёплую и расслабляющую. Он смотрит на Сергея, видит в сотый раз депрессивное страдальческое выражение и принимает решение действовать быстро. -Прости за то, что вынужден сидеть в чертовой ванне совершенно одетым и полумёртвым, но я выполняю свой долг. Ты все поймёшь. Чуть позже. Он осторожно поднимает чуть вверх мягкие руки Серёжи, и они первые попадают под тёплые струи воды. Дальше плавно намокает белая рубашка, брюки... Ванна наполняется водой, а Волков одной рукой дотягивается до стойки с шампунями, полотенцами и прочей фигней. Капля миндального масла, и вся комната, нет, весь дом расцветает в сладком, мягком и тяжелом запахе. Когда всё окончено, Олег хватает железную мусорку на выходе из ванной и ставит её возле Серёжи. Садится. Он до сих пор не открыл глаза. Волков наклоняется к Серёже, вздыхает, снимает свой пиджак, кидает его на место мусорки и задирает рукава до самого локтя. Он слегка обхватывает мокрый затылок и набирает в свою ладошку немного воды. Намочив руку, он медленно приближает её к лицу Разумовского. И прижимает. К холодному лбу, разглаживая морщины, к носу, поглаживая его, грея. В такие моменты даже на лице жестокого радикального человека могут появиться слёзы. Кажется, так и случилось. Олег достал из воды безвольные пальцы, которые больше не тряслись от нервного напряжения, а просто обмякли. Сергей не подавал признаков жизни. Волков сжал их в руках и тихонько капал скупыми слезами в ванну. -Лучше бы они тряслись,- подумал тот. -Ты невероятный идиот. Что с тобой станет, когда я на год уеду в Сирию. Я не представляю. Как же мне тебя жалко. Не то слово. Он рисовал картины, а в них были только самые ужасные исходы: смерть, самоубийство, опять смерть. Олег не знал, что делать сейчас, но единственная глупая мысль, пришедшая в его голову была о том, чтобы Серёжа умер лучше на его руках, чем натворил всякой хуеты наедине с собой. Руку Олега вдруг пронзил заряд. Резко. И затих. Потом ещё один. И снова тишина. Волков вылез из своей головы и взял в руки чужую. -Серый, Серый, - тревожно воскликнул,- Открой глаза, ради Бога, открой глаза. Он приблизил свою голову к Сережиной и вгляделся в закрытые веки В них тоже пронёсся заряд. -Открой,открой,-молится Волков,-милый мой, открой, прошу тебя! Молитва была услышана. -М? Мм,-проносится по-кошачьему. Так поют кошки, которых напоили валерианкой в огромных количествах. Серёжа искривляет лицо, жмуря глаза и неестественно зажимая губы в неровную кривую. Олег, понимая, что сейчас нужно будет как всегда успокоить панику, которая вот-вот начнётся, приближает свои губы к уху Серёжи и размеренно шепчет, пытаясь не сорваться от бешеных ударов сердца. -Тебе, может, газировки принести?,- и от бреда, который только что нёс, он немеет и затыкается , но тут же приходит в себя и выдаёт: -Тебе должно стать лучше, рядом я. Сереж, больше ни на шаг. Даю слово и клянусь.Всем, что у меня есть, клянусь. Я очень люблю тебя и только тебя. Тебя. Разумовский на последней фразе медленно открывает глаза и неумело сводит брови в странное положение, будто щурится. -Вот так,- расплывается в улыбке умиления и доброты Олег,- всё хорошо. -Ты очень нежен со мной, не стоит,-мямлит в каком-то пьяном угаре наконец-то Серёжа. И прикрывает снова глаза, прижимаясь к большой ладошке Олега. -Олеж, пожалуйста, -поднимает с хлюпом руку Серёжа, - можешь?- показывает на ворот рубашки, -сн... -Да конечно, - тянется Олег к пуговицам,- привстань, сейчас, вот так,- расстёгивает первую ,- ты знаешь, я не могу без разрешения, у нас договор, мы оба,- начинает оправдываться Олег, но затыкает его медленно расплывающаяся родная улыбка, такая нежная и такая... его. -Ты всегда знаешь, что я позволю. Сейчас я умоляю,- язык, кажется, заплетается. Олег бережно расстёгивает пуговку за пуговкой, а когда доходит до живота, Серёжа осторожно ловит его руку и боязно всё-таки добавляет: -Я сам, можно? Меня до сих пор немного штормит. Хочу, чтобы стало ещё спокойнее. Олег вздрагивает, но быстро успокаивается и показательно убирает за спину руки: «Всё хорошо, не переживай». Серёжа вновь закрывает глаза и горит желанием расслабиться уже без одежды Он тянется к рубашке, принимается расстегивать дальше, но только подносит руку к одежде, как её пронзает ток, тот самый ток, доставшийся ему с детства, его идиотского детства, скрашенного только лишь Олегом. -Господи, ну опять,- ловит мощный тик на лице Серёжа,- Олег, оно опять, ну я не знаю,- начинает было нервно, демонически трясясь, оправдываться Серёжа. -Тебе больно, я вижу,-тянется было к нему Олег, -но , -вспоминая об условии, одёргивает руки,- позволь мне. Мы всё решим, всё сделаем. Я всё сделаю,- диалог сходит на шёпот,- помнишь, я всегда пел…сейчас, ком-ком… ,- кашляет в приготовлении к странной форме песни, - сейчас я, вот, уже сейчас... как там... блин, спокойствие, Серёг.. -Я помню прозрачность воды моря,- тихонько под нос начинает затихший Разумовский. - Тихо,- приказывает Олег. -Я помню прозрачность воды моря, - неумело завывает Олег, -Я вижу прозрачность ,- задыхается неумело(мало воздуха набрал) ,-горящего газа. Олег не отводит глаз от Серёжи. -Смотри на меня,- срывается наперекор песне голос Олега Сергей опешившее округляет глаза, но не смеет ослушиваться. Он ошарашено смотрит в глаза Волкова и продолжает губами проговаривать ещё две строки. -Стань сердцем, бейся в моем теле. Я стану кровью. Олег смотрит на Серёжу особенно серьёзно. Это выглядит достаточно смешно или, как бы так сказать, иронично. Но оно того стоит. Удрученный взгляд хищника и круглые глаза жертвы вместе образуют нечто лечащее. Два взгляда, встречаясь, дают каждому своё: жертве- желание видеть, желание слушать, желание сосредоточиться на оппоненте, забыть о своих проблемах, а хищнику- спокойствие. Олег поймал Серёжу. И теперь не отпустит. -Я буду делать все, как умею. -Стань книгой, ложись в мои руки. -Стань песней, живи на моих губах. -Я стану словами. Ни единого касания. Только взгляд. И они друг друга поняли. -Олег. Сейчас же подойди ко мне и сними с меня всё. Мне не страшно. Ты сделаешь всё, как умеешь. -Порой тебя так легко прочитать. Тебе лишь нужно довериться мне. -Я готов лечь в твои руки, разве не понятно? -Только я петь не умею, а вот Цой умел петь. -Я сам спою, но можно только в твои губы? -Я—твоё слово. Живи на моих губах. В ванную скользнул было алый луч, но как-то ему стало стыдно от увиденного откровения, и он покинул их. И там осталось по-прежнему две души