Far North

Утром я проснулась позже всех от доносившегося до меня радостного смеха учеников. Присев, я огляделась и обнаружила, что в палатке нахожусь одна. Вытянув ноги и слегка помассировав больное колено, с облегчением отметила, что вчерашняя боль отступила. Натянув шерстяные носки, с трудом надела тугую походную обувь, одолженную мне Дарьей. Еще вчера перед сном Кира принесла мне кремового цвета толстовку, которую брала себе в запас. Поэтому я не стала надевать сверху куртку и, причесав волосы, отправилась на поиски сестры, дабы одолжить у нее ее зубную щетку и пасту. — Доброе утро, — стоило мне выйти из палатки, как ко мне подбежала радостная сестра, крепко обняв меня за плечи. — Я столько раз уже порывалась разбудить тебя, но Панова строго настрого запретила мне тебя тревожить. Посмотрела на женщину, которая сидела спиной ко мне у костра, то и дело помешивая готовящуюся кашу в походной кастрюльке. Ее волосы были забраны в короткий хвост. — Мне нужна твоя зубная щетка и паста, — сказала я, отрывая взгляд от директрисы. — Брезговать не будешь? — У меня нет другого выхода. — Жди меня у реки, — блондинка указала на крутой спуск к реке, где уже толпились некоторые ученики. Я удивленно отметила, что боли при движении также не было и мне удавалось практически не хромать пока я шла к спуску. Проходя мимо Пановой, я поймала ее взгляд на себе и, сухо поздоровавшись, прошла мимо, продолжая чувствовать, как она испепеляет меня. — Вот и я, — нагнав меня, сестра протянула мне косметичку с умывальными принадлежностями. — Будь аккуратна, спуск крутой, и я не хочу потом тебя из воды вылавливать. — Очень смешно, — недовольно проговорила я. После того, как все дружно позавтракали стряпней Пановой, Даша собрала всех учеников для участия в эстафете. В лесу была тропа здоровья, которая растягивалась на шесть километров. Первому закончившему марафон присваивался приз в виде целого торта. Глаза у детей горели огнем, и уже через полчаса после завтрака все выдвинулись, разделившись на команды. Девочки играли против мальчиков. Панова и Шмит тоже не стали оставаться в стороне и, объединившись в команду, выдвинулись участвовать. — Мы с тобой вместе, — не слушая моих возражений, сказала Даша и лукаво мне улыбнулась. — Я думаю, что это плохая идея, — указала взглядом на свою ногу. — Ксюш, мы не будем никуда торопиться, — заверила меня девушка, — погуляем, поговорим, выпьем чаю. Я еще перед завтраком заметила, как девушка делает запасы бутербродов и наливает ароматный чай в термос. — Ты ведь понимаешь, что со мной тебе победа не светит? — А зачем она мне? Я торты не особо то и люблю, — девушка вскинула на свои плечи небольшой рюкзак и двинулась в путь, призывая меня следовать ее примеру. Мы шли по узкой тропинке, обращая внимание на зеленые ленточки, попадающиеся нам на пути. — Послушай, — смотря на светловолосую макушку, произнесла я. — Что? — Панова и Шмит, — между ними явно есть какая-то нездоровая связь, — что их связывает? — Их придурковатость, — усмехнулась коллега. — Шмит без Пановой как без ног, в точности да наоборот Панова без Шмит. — Но почему? — Панова была очень одинока, — оборачиваясь ко мне, но при этом не останавливаясь, проговорила девушка, — у нее даже подруг то не было. Я тогда была ученицей и помню свой последний год в школе, когда появилась красивая, энергичная Эльвира Эдуардовна, которая тут же завладела всеобщим вниманием. Все ей интересовались в точности как и тобой, потому что она была не из здешних мест. — И что было дальше? — Первый свой год она особо не выделялась, — продолжила девушка, — даже оценки бывало натягивала, чтобы мои одноклассники уж совсем не скатились. Все изменилось, когда, накопив деньги, она смогла купить квартиру в доме Пановой и все поехало своим чередом. — То есть Шмит была другой до общения с Пановой? — Да, — подтвердила подруга. — Маргарита Валерьевна тоже не особо выделялась из толпы. Она всегда казалась мне серой и неинтересной. Всегда носила огромные страшные очки, которые не только портили ее, но и придавали ей возраста. Эльвира научили ее хорошо одеваться, даже учитывая то, что бюджет у нас, учителей, не позволяет изысков, но, несмотря на это, хорошо подобранная одежда красиво сидит на любом человеке. — Серая мышь Панова, — на моем лице появилась легкая улыбка, которую тут же заметила Даша. — Только после дружбы с Эльвирой она получила должность заведующей, рассталась с мужем, с которым отношения, как я понимаю, у них не особо строились. Как говорили учителя, то с супругом их связывал только Антоша, а потом даже он перестал быть той маленькой связью между ними, и они развелись. — Не кажется ли тебе странным, что с начала дружбы все в их жизнях так сильно изменилось? — Это и есть настоящая женская дружба, — ответила девушка. — Они постоянно стоят друг за друга. Признаюсь честно, я рада, что ты к нам приехала, потому что теперь не только они двое связаны, но и у меня появилась подруга. — Я не настолько хороша в дружбе, потому что никогда не подпускаю людей слишком близко, — честно проговорила я. — Но меня ты подпустила, — коллега улыбнулась, — я ведь единственная из коллег видела твою красивую улыбку. — Думаю, что так и есть. — Ксюш, а почему ты такая? — Какая? — Неэмоциональная, — подобрав слова, произнесла девушка. — Ты ведь даже с Кирой ведешь себя как-то отстраненно. — Меня учили не позволять эмоциям брать вверх, — вспоминая слова своего ректора, который долгие года лепил из меня свое подобие, — эмоции убивают. Чистое сознание и холодное сердце ведут к величию, Даша, и я всегда придерживаюсь этого мнения. — То есть тебе даже не хочется почувствовать себя счастливой? — В смысле не хочется? Я была счастлива, — моя работа была моей главной отрадой жизни, — по-настоящему счастлива до приезда сюда. Возможно, вскоре я вернусь домой и все станет на свои места. — Что для тебя представляло счастье там, чего нет здесь? — мы прошли уже около километра и Даша предложила передохнуть. Присаживаясь на повалившееся дерево, я посмотрела в светлые глаза молодой девушки. — Моя работа. — Кем ты работала? — Тем, кем всегда мечтала, — ответила, слегка улыбнувшись, — прости, не хочу говорить о моей прежней жизни, но я искренне была самым счастливым человеком. — Но ведь счастье заключается не в работе, Ксюш, — девушка, сидевшая рядом со мной, слегка коснулась моих холодных пальцев, опасаясь, что я оттолкну ее. — Для меня счастьем была моя работа, потому что у меня не оставалось свободного времени на грусть, — порой я чувствовала себя очень одиноко, несмотря на то, что в соседней комнате спала Кира, я была одинока до следующего дня, так как утром я начинала чувствовать себя нужной для людей. — Когда ты только приехала к нам, я думала, что ты сбежала от богатого мужа, — усмехнулась коллега. — Нет. Все что я имею – это мой посильный труд, — улыбнулась я. Мы прошли еще пару километров, когда на нашем пути встретилась Панова и Шмит, проходящие тропу прогулочным шагом. — Сколько времени уже прошло? — спросила у нас Эльвира, когда мы нагнали их. — Три с половиной часа, — взглянув на наручные часы, ответила я, следуя за Дашей, которая, обогнав двух коллег, двинулась вперед, не обращая на них никакого внимания. — Вы встречали кого-нибудь из учеников? — спросила Панова, на чьих щеках играл румянец. — Нет, — сухо отозвалась я и, не оборачиваясь, последовала вслед за Дарьей Сергеевной, которая тут же ко мне обернулась. — Явно сплетничали обо всех, — сказала девушка, когда мы отдалились от них. — Почему ты так думаешь? — Разве не заметила какой виноватый взгляд был у Пановой, когда мы столкнулись с ними? — Нет. — Будь уверена, что обсуждали и нас тоже, — белокурая недовольная цокнула. — Они постоянно кости всем перемывают. — Такова женская натура, — прекрасно помня, как мои одногруппницы постоянно сплетничали, произнесла я. — О, — Даша тихонько засмеялась, — у них она играет очень остро. Я не стала говорить Даше, что мы лично сплетничали о них, но, видимо, девушка не стала брать это в расчет. Мы завершили маршрут одни из последних. Панова и Шмит уже были в лагере, когда мы довольные вышли на нашу поляну. Удивительно, как это они смогли нас обойти, что мы даже не заметили этого. — Ты как? — подбегая ко мне, спросила Кира, глаза которой горели от счастья, а на голове творилось не пойми что. — Отлично, — меня распирало от счастья впервые за прошедший год, потому что я давно уже не видела столько эмоций в глазах сестры. — Вы молодцы, Кир, пришли раньше мальчиков. — Так нам Панова и Шмит помогли выйти, — усмехнулась светловолосая и посмотрела в сторону рыжеволосой женщины, которая стояла возле костра, весело смеясь. — Завершали маршрут вместе? — все счастье как рукой снесло, когда я в очередной раз поймала взгляд Шмит, скользящий по сестре. — Да. Последние три километра мы шли вместе. Маргарита Валерьевна рассказывала нам стихотворения, а Шмит переводила их на английский язык. — Господи, какая романтика, — на моем лице появилась презренная ухмылка, — как это все слащаво и по-детски. — Ксюш, — одернула меня сестра. — Послушай меня, — я отвела сестру в сторону, подальше от любопытных глаз, — не забивай свою голову романтизацией людей. Я же вижу, как блестят твои глаза, Кира, и мне неприятно, что ты так радуешься из-за какого-то чертова стишка. — Все были рады, — она скрестила на груди руки, — не только я. — Будешь рада, если я расскажу тебе стихотворение? — Ксюша, — блондинка злилась. — Конечно же нет, — холодно произнесла я. — Все, что тебя должно связывать со Шмит, – это английский язык. — Да что не так? — она сорвалась на крик, привлекая к нам внимание не только девочек, уже находившихся в лагере, но и учителей. Я довольно-таки резко и грубо схватила ее за руку, прижимая к себе. — Не спорь со мной, Кира, если не хочешь нарваться на мой гнев. Я делаю так, как будет лучше. Ты меня поняла? — Перестань, — блондинка попыталась вырвать свою руку, чем только сильнее разозлила меня. — Что у вас происходит? — услышала я строгий голос Пановой и, отпустив сестру, обернулась на Маргариту Валерьевну, которая, к моему удивлению, была одна. — Семейные дела, — строго ответила я, показывая всем своим видом, что она лезет не в свое дело. — Ксения Николаевна, будьте добрее к окружающим, — в ее голосе появилась сталь. — Вокруг вас находятся дети и никто не желает видеть ваш деспотичный характер. Деспот? Да я никогда им не была. Все, что я делаю – это делается ради бестолковой Киры, которая ни черта не ценит. — Надеюсь, ты поняла меня, — посмотрев на сестру, спокойно проговорила я, не взглянув на Панову, которая, прожигая меня взглядом, ушла в палатку. Стоило моей голове коснуться подушки, как я тут же заснула. Поздней ночью, проснувшись от сильной надрывной боли в колене, я неприятно вздрогнула, когда почувствовала тяжесть на своем животе. Посмотрев на Панову, которая лежала рядом со мной, я взяла ее руку, намереваясь убрать со своего живота, как тут же столкнулась с ней взглядом. — Слева от вас лежит Шмит, думаю, она не будет против, если вы ее обнимите, — холодно прошептала я и, поднявшись, вышла из палатки. Огонь был потушен. В лагере сейчас было так тихо, что я, не противясь, присела на походный раскладной стульчик и, вытянув ноги, посмотрела на бурлящую речку внизу. Из палатки, в которой спали юноши, доносилось храпящее дыхание и, по всей видимости, оно принадлежало Антону. Я напряглась, когда услышала как зашуршала палатка и из нее вышла Панова, укутавшись в наше с ней общее одеяло. Ее волосы были распущены, а на лице не было никаких эмоций. — Простите меня, Ксения, — останавливаясь рядом со мной, извинилась женщина, — я не должна была отчитывать вас на глазах вашей сестры и учеников. И я вовсе не считаю вас деспотом. — Хорошо, — ответила, не смотря в ее сторону, — я поняла вас. — Ксюша, — женщина хотела было дотронуться до меня, но я предотвратила нежелательный контакт. — Я Ксюша только для своей сестры и близких мне людей. Вы для меня Маргарита Валерьевна, поэтому и вас попрошу не переходить грань. — Извини, — поспешно развернувшись, она направилась к палатке. — И еще, — я повернулась в её сторону, собираясь использовать ход конем, — серая нелюдимая мышь никогда не станет королевой. — Что? — мои руки затряслись, когда я поняла, что ее чувства задеты. — Репка всегда останется простой репкой. Также, как и вы, Маргарита Валерьевна. Из вас директор никудышный, если вы еще этого не поняли. Амбиций нет, власти нет, есть только трусость перед малолетними преступниками. Ничего не отвечая мне, она сорвалась с места и скрылась в палатке. Может мне показалось, но через какое-то время я услышала тихие всхлипы, которые тут же прекратились. — Простите, — очень тихо прошептала я, смотря в сторону палатки и пряча лицо в ладонях, презренно огрызнулась на себя. Я не понимаю, почему так остро реагирую на нее? Она неинтересная, скучная и совсем не привлекательная. Все, что в ней есть – это романтизация своей гребаной литературы и прекрасное владение русским языком. Больше в ней нет ничего, на что бы человек мог обратить внимание. Я ведь даже толком не общаюсь с ней, так почему, блять, мои мысли возвращаются к ней? Я не знаю сколько просидела вот так, пожирая себя изнутри. Когда я вернулась в палатку, Панова лежала спиной ко мне, укутавшись одеялом по самые уши, при этом оставив одеяло и мне. Тихо, дабы никого не разбудить, я легла на свое место, прекрасно осознавая, что Панова не спит. Повернувшись в ее сторону, я, укутавшись, придвинулась к ней ближе, да так близко, что ее волосы касались моего лица. — Прости, — переходя на ты, прошептала я ей в шею и, ругая себя, опустила руку на ее плечо, почувствовав, как она вздрогнула. Руку я убирать не стала и, если честно, мне было даже приятно ощущать тепло под своими пальцами, исходящее от ее тела. Проснувшись утром, я обнаружила записку от Даши, которая сообщала, что все отправились сплавляться по реке. Еще вчера в лесу я сказала коллеге, что участвовать в сплаве не буду. Умывшись и пообедав оставленной для меня кашей, я вернулась в палатку досыпать. Я вздрогнула, когда услышала крики, доносящиеся откуда-то из леса и, поспешно надев обувь, вышла из палатки, отметив, что уже стемнело и в мою сторону бежит встревоженная Даша. — Что случилось? — Панова, черт ее подери, в реку упала, — Даша забежала в палатку, беря теплое одеяло. — Моя помощь нужна? — спросила я, прекрасно понимая, что состояние у нее сейчас не самое хорошее, потому что река не просто холодная, она ледяная. — Разожги огонь, Ксюш, — попросила девушка. Мои руки дрожали, пока я разжигала огонь. Не могла сказать, что у меня не пролегла мысль о ней. Я волновалась, да и, к тому же, мои вчерашние слова глубоко засели в памяти, и мне нет прощения. — В палатку ее, — скомандовала Даша и, оглянувшись, я посмотрела на Панову, которая была вся сырая, лицо было бледнее мела. Она еле шла, ее ноги то и дело подрагивали, а руки безвольно свисали с плеч Антона, который крепко поддерживал ее, кутая в одеяло. — Ребят, у кого-нибудь есть какая-нибудь разогревающая мазь? — спросила Даша, оглядывая расстроенных детей. У одной девочки нашлась такая мазь и, взяв ее в руки, Даша вместе с Эльвирой скрылись в палатке, плотно закрыв шторки. — Мы так испугались, — проговорил кто-то из детей, усаживаясь рядом со мной у костра. — Ксения Николаевна, жалко вас там не было, — сказала Лушко, — вы бы не допустили такого. — Кать, я ведь не герой какой-то, поэтому ты ошибаешься, — ответила я девушке из одиннадцатого класса. — Катя права, Ксения Николаевна, — поддержала подругу Лиля. — Вы бы никому не позволили там расслабляться, как это делала Дарья Сергеевна. С вами мы бы были в строгости, и все бы прошло мирно. — Что случилось, раз Маргарита Валерьевна выпала? — Кира не соблюдала технику безопасности, — без эмоций проговорила Антон. — Ваша сестра то и дело крутилась, и моя мать в последнюю секунду схватила ее, чтобы удержать на месте, но сама выпала за борт. Я посмотрела на сестру, которая сидела, виновато опустив голову, то и дело бросая взгляды в сторону палатки. — Не будем никого винить, — спокойно сказала я. — На месте Киры мог оказаться кто угодно. — Нет, Ксения Николаевна. Все прекрасно знают, как надо вести себя, сплавляясь по реке. — Хватит, Панов. Поднявшись, я взяла расстроенную сестру за руку и отвела в сторону. — Ты виновата, что Панова упала в воду? — Она сама схватила меня, и я случайно оттолкнула ее, — глаза сестры блестели от непролитых слез, — я правда не понимаю, как она так стремительно перевалилась за борт. — Когда ей станет легче, — сделала небольшую паузу, прекрасно понимая, что в падении учительницы есть вина моей сестры, — извинись перед ней и поблагодари за то, что своим падением она спасла от падения тебя. — Ксюш, — не сдержавшись, девушка заплакала, прижавшись ко мне и крепко обняв за талию. — Не плачь, — похлопав девушку по плечу, попросила я. — С Маргаритой Валерьевной все будет хорошо, не беспокойся. — Сходи посмотри, как она, — попросила блондинка, отстраняясь от меня. — Хорошо, — согласилась я и, подмигнув сестре, пошла в направлении учительской палатки. Подходя ближе, я услышала тихий плач и, сняв обувь, оставила ее на коврике и вошла внутрь. Панова лежала на животе, содрогаясь от холода, пока Шмит под руководством Даши растирала ей спину. — Хорошо, что ты пришла, — проговорила Даша и посмотрела на уставшую рыжеволосую, которая была очень уставшей, впрочем, как и все ребята. — Замени Эльвиру Эдуардовну. — Что? — У тебя теплые руки, Ксюш, вотри мазь в спину Маргариты Валерьевны, — Даша густо вылила из тюбика мазь, — иначе она у нас тут окончательно замерзнет. — Я, — мой голос дрогнул, когда я взглянула на обнаженную спину директрисы, — я не могу. — Со мной уже все хорошо, — голос Пановой дрожал от холода, — не надо просить Ксению Николаевну, она не любит тактильные контакты. — Да ты вся ледяная, Рит, — воскликнула в протесте Шмит. — Тебя трясет. — Ладно, тогда вы, Эльвира Эдуардовна, идите к детям, а я все сделаю сама, — сказала Даша и я, взглянув на ее, руки заметила, что ее ладони стерты до крови от весел. — Даш, — присаживаясь на колени и стискивая зубы от боли, отстранила девушку, — я сделаю. — Не надо, — запротестовала женщина, — только не ты. — Вы пожертвовали собой ради моей сестры, — признала я, — я помогу вам согреться. Пересилив себя, я дотронулась до ее спины, почувствовав, как сильно она напряжена и, не обращая внимания на свой внутренний голос, который орал внутри, я стала растирать мазь, перешагивая через свое внутреннее «Я». Ее глаза были закрыты, и я, не скрывая рассматривала ее профиль. Только сейчас я заметила горбинку на ее носу и тонкие губы, которые были теплого розового цвета. Даже сидя на расстоянии от нее, я чувствовала легкий аромат персиков, исходящий от ее обнажённой кожи. — Молодец, — похвалила меня Даша, через какое-то время и позволив мне закончить, и укрыла женщину теплым одеялом, отметив, что та спит. Когда мы вышли из палатки, я не почувствовала ноябрьского холода, потому что вся моя кожа горела, а на душе стало неспокойно. — Удивительно было наблюдать, что сама Юсупова, гроза школы, согревала ненавистную Панову, — у девушки вырвался смешок. — Я чувствую себя ущербно, — призналась я, — даже как-то унизительно. — Нет, Ксюш. Ты должна гордиться собой, потому что проявила сожаление и доброту к человеку. Будь мы не в такой ситуации, ты бы никогда не показала никому, что можешь сопереживать. Это был мой единственный и последний раз, когда я проявила слабину. Я, Ленская Ксения Николаевна, строгая, бесприступная, безэмоциональная, хладнокровная, и в моей душе нет места на сопереживание, заботу о ком-либо, кроме сестры, и милосердие. Нет, я не такая. Шмит успокоила всех детей и, отужинав, они собрались возле, напевая песни. Даша ушла спать сразу же, а я, сидя на раскладном стуле и слушая знакомые с юности мотивы песни, смотрела на Киру, которая уже сияла как свеча под изучающим взглядом Эльвиры. Я не глупая и из тысячи узнаю этот взгляд. Мне стоило бы встать и поговорить с женщиной, но сегодня я не собираюсь нарушать ту идиллию, которая присутствует на данный момент в лагере. — Кира, вы говорили ранее, что учились в музыкальной школе, — стоило музыке утихнуть, обратилась рыжеволосая к моей сестре, — спойте нам что-то такое, чтобы на душе стало тепло. — Думаю, это плохая идея, — покраснев, ответила сестра, не поднимая взгляда на рыжеволосую, которая, улыбаясь, не сводила с нее своего изучающего взгляда. — Я прошу вас, Кира, — ее голос стал тише на тон, и стоило сестре поднять на нее взгляд, как она тут же, скрестив ноги, лучезарно улыбнулась ей. Не в силах больше этого терпеть я довольно-таки резко поднялась, привлекая к себе внимание и, кивнув ученикам на прощанье, ушла в палатку, пытаясь совладать со своими мыслями. Стоило мне лечь и укутаться нашим общим одеялом с Пановой, как я заметила, что ее до сих потрясывает. — Спите? — шепотом спросила я и, не получив ответа, закусила нижнюю губу. Я не понаслышке знаю какого это – быть одной, когда тебе плохо. Она пролежала в палатке около трех часов и лишь один раз Антон зашел к матери, проведать как она. Когда он вышел, то объявил, что Маргарита Валерьевна спит и лучшее ее не тревожить. Но он же сын! Ведь мог побыть с ней. Я всегда гнала от себя своих родителей и они уходили, не замечая, как сильно я тогда нуждалась в ласке. Если бы хоть кто-то из родителей настоял и просто обнял меня, я бы сняла с себя эту очерствевшую маску и обняла бы в ответ. А когда я лежала в реанимации и мысленно убивала себя, потому что мне было настолько больно и одиноко, и никто не мог меня утешить. Тогда мне особо остро нужна была поддержка. Но ее не оказалось. Стянув через голову свитер и оставшись в одной майке на тонких бретельках, я придвинулась к Пановой и крепко обняла женщину, прижимаясь к ней всем телом, ощущая насколько она холодная. Она все так же была обнажена, и я, не смея противиться, спрятала свое лицо в ее волосах, вдыхая аромат персиков. До чего же велико было мое удивление, когда она опустила свою дрожащую руку поверх моей крепко обнимающей ее за талию, и тихо выдохнула, — Спасибо.