Оленёнок

Я медленно кивнула, наблюдая за нервными движениями отца. Он стер испарину со лба так, будто готовился к этому разговору давно, но все равно не хотел, чтобы он состоялся. Надеюсь, я правда не пожалею.       — Раньше, еще во времена наших предков, между птицами и зверьми были довольно тяжелые отношения. Но тогда никто не нападал при виде друг друга, как делают сейчас. Все было проще, звери просто недолюбливали, некоторые ненавидели птиц, но никогда не нападали. Так же и птицы. При встрече старались не контактировать друг с другом, просто уходили во избежание конфликта. Но девять лет назад все изменилось. Он, как и всегда, говорил размеренно-медленно и складно, так, будто начало этой речи было давно готово и он прокручивал ее каждый раз перед сном.       — Погоди-погоди, — остановила отца я, поймав на себе прямой, измученный взгляд. И ему в городе нелегко. — Девять лет назад мы переехали сюда, в город, а маму объявили без вести пропавшей, — казалось бы, логичное уточнение, но и оно заставило папу задуматься. Разговора откровенней у нас никогда не было.       — Именно, — холодно произнес папа, своим тоном указывая на то, что недоволен моими доводами, сбившими его с мысли. Неужели все так серьезно? Или ему не нравится ход моих мыслей? Отец убедился, что я всё сказала и добавлять больше ничего не собираюсь, и продолжил:       — Я начну задолго до этих девяти лет, — повисла недолгая пауза — папа подбирал нужные слова. Вот и закончилась его продуманная история. — Двадцать один год назад в соседнем селе встретилась пара. Они оба были с масками и оба притворялись людьми, — непривычная для папы дрожь в голосе заставила волноваться сильнее. Он был способен хранить столько тайн на протяжении всей моей жизни, а сейчас решил рассказать только с моей просьбы. Ощущалось это как самое настоящее предательство. Рассыпчатая крошка печенья падала на блюдце, в кружку кофе, оставалась на уголках губ, но была больше похожа на песок. Я чувствовала, как что-то хрустит на зубах. Сосредоточиться на истории. — Оба влюбились, оба хотели завести ребенка, хоть и не могли из-за масок и оба боялись своего секрета. Оба знали, к чему приведет связь с человеком. — и я тоже это знала. Странное чувство, история кажется знакомой. — Оба жили счастливо все время, пока хранили свой секрет. Никто не хотел рисковать, хотя еще тогда понимали, что ходят по очень тонкому льду. Чтобы не создавать проблем, решили взять ребенка из приюта. Но ребенок не прожил ни года вместе с ними, в селе, где обитают звери. Его загрызли почти сразу по приезде в село, — отец тяжело вздохнул. Он сделал это так горестно, что лишь от этого мое сердце сжалось. Жутко представлять, как маленького человека… — Паре повезло, никто не знал, чей и откуда был этот ребенок. — в голову закралось подозрение. Ведь невозможно знать историю с такими подробностями, если ты не участник. — И все же эта пара допустила одну ошибку. Они уехали в город, задержались там буквально на неделю, остановились у старого друга парня, с ним он познакомился еще в селе, пока притворялся человеком. Слишком много подробностей. Он смотрел мне в глаза, а я старалась не моргать. Боюсь, я даже не дышала, но старалась не погружаться в размышления сейчас, потому что упущение какой-либо детали в будущем могло мне дорогим обойтись. Только когда папа дал мне время разложить все по полкам, а сам наполнил стакан ледяной водой, я позволила себе размят напряжённые плечи. Икота пришла слишком не вовремя, я пошатнулась на стуле, когда защемило сердце. Нет… Я просто отказываюсь в это верить.       — Пара решила отвлечься от плохих мыслей. Они неплохо тогда «поиграли» с алкоголем, но и догадаться не могли, к каким последствиям их это приведет. Алкоголь посоветовал друг, больше они его не слушали, — постарался разбавить мое молчание он, но я беспрестанно наблюдала за его глазами. Только у меня в этой комнате получалось выдерживать долгий взгляд. — Один импульс в том состоянии привел все к тому, что мы имеем сейчас, — я обомлела и в момент начала молиться, что мои домыслы ими и останутся. Пусть следующая фраза опровергнет все, что я придумала. — Понять, что девушка беременна удалось не сразу. Им ничего не оставалось, как просто признаться друг другу о своем происхождение.       — А как же аборт? — тихо спросила я и затаила дыхание.       — Они не знали про него, да и к тому же было слишком поздно. Радоваться этому ребенку они не могли. Во избежание твоих последующий вопросов уточню сразу: маски, которые они носили, были зверя и птицы, — сказав это, он подтвердил мои догадки. Словно специально не называл имен, но сделал явный намек. Хотел, чтобы я догадалась сама… Мое сердце покинуло тело, грудь перестала вздыматься. Домыслы становились реальностью. Нет, нет, нет, они стали реальностью еще пятнадцать лет назад. Я ужаснулась, сопоставив некоторые факты. Эта история моих родителей.       — Этот ребенок и стал причиной войны. Пара решила остаться вместе ради ребенка, но чувства между ними угасли, они пытались играть в семью. И вот мир остановился. Так себя ощущают, когда понимают, что ты — нежеланный ребёнок. Чувство обиды, злость, беспомощность. Угрызения совести за сломленную любовь и разрушенный мир. Я переосмыслила поведение отца.       — То есть чувства угасли только потому, что они были разными? Да это же бред! — я продолжу говорить о своих родителях в третьем лице. Интересно, сколько еще будет продолжаться этот театр одного актера. Не хочу признавать, что причиной нелюбви родителей стала я.       — Одни считали, что должен существовать только их вид, другие требовали компромисс, говорили, что ничем не отличаются от них, а значит, должны существовать. Он выдержал паузу, потирая подбородок. У меня перестали возникать к нему вопросы. Отец, будто разочаровавшись, кивнул и продолжил.       — Да, компромисс был найден, обе стороны просто избегали друг друга, и ненавидеть могли теперь только скрыто, они не могли нападать. — ладошки потели, почти не шевелясь, я обхватила ими дрожащие колени. — Чувства у этой пары угасли только потому, что им с самого детства вбивали, что другие — это плохо, неправильно, все вбивали ненависть. И как следствие, они больше не могли быть счастливы. Кажется, папа мог догадываться, что я понимаю, о ком идет речь, и пытался смягчить мои эмоции. Пытался сделать так, чтобы я не винила во всем себя. Но он все равно продолжает рассказывать свою историю не упоминая имен. Почему ему так тяжело дается правда?       — Пара прожила спокойно шесть лет в соседнем селе, скрывая родившегося ребенка, — меня задело, как трепетно дрогнул его голос на упоминании какого-то чужого ребёнка, но, когда речь зашла обо мне, интонация была стальной. Это несколько выдавало его. — Но все узнали. Зная, что подобное нарушение карается смертью им не оставалось ничего, кроме побега. Они разделились. Отец заикнулся, когда я подскочила со стула. К моему горлу подкатил еще один ком. Сразу вспомнились бегающие глаза Антона и его сон. То видение Петрова, в котором он видел Птицу и Оленя, стоявших рядом. Они взволнованно оглядывались, говорили, что им нужно кого-то защитить… Я уже знала продолжение этой истории.       — И потом… — я не дала папе закончить.       — … И потом мы уехали в город, ты сказал мне, что мама пропала, что теперь нам тут небезопасно. Мы переехали в эту квартиру. Я так понимаю, это и была квартира того старого друга, так? — отец выдохнул. Я помогла рассказать ему часть истории, сдерживая слезы. — Денег у вас не было, друг предложил квартиру. Что стало с ним? Я захлёбывалась в словах, обходя стол.       — Тот друг умер. У него ни детей, ни родственников не было, только мы с Кирой, вот и завещал эту квартирку нам.       — Скажи мне, зачем? Почему из-за вас должна страдать я? Из-за вашего неумения себя держать в руках страдаю я. Да страдаю не только я! — папа спокойно выдержал короткую тираду. Первая слеза сорвалась с уголка глаза, когда я вспомнила о Роме. Не родись я, было бы все лучше? Все могли быть счастливы? Теперь я понимаю, почему звери хотели заманить меня к себе на сторону. Просто для того, чтобы убить. А птицы? Почему они ничего не делают? Из-за мамы? Или им теперь просто все равно… Хорошо было бы зазнаться в подобной ситуации, раз мир крутится только вокруг тебя, но как это страшно! Странное ощущение — понимать, что в месте, в которым ты чувствуешь себя комфортней, чем дома, за тобой неустанно следят и жаждут твоей крови. Жуткий факт не укладывается в голове: дома меня не ждут с распростертыми объятьями. Дом полон лицемеров. Я спокойно бродила по тропинкам, не зная, когда вонзят нож в спину. Я шла на поводу у убийц. Но я не осознавала, что сама могла стать убийцей. По спине прошел холодок.       — Твоей маме знатно тогда влетело, но ее не убили. Птицы умеют прощать. А может лишь из-за того, что она беркут — одна из сильнейших масок. Значит ли это, что маму боялись? Если вспомнить, как на лесной опушке соседнего леса, в нашу с ней первую встречу, стоило ей указать, так это беспрекословно, если по отношению к птицам так можно выразиться, выполняли. Только она обеспечила мне хоть какую-то защиту там, где я значилась добычей.       — А бабушка с дедушкой? Дедушка же был человеком. Почему ее не убили?       — Они жили еще тогда, когда не было компромисса. Она избежала проблем, ее пропажу даже не заметили. Меня же сочли не как родившимся зверем, а тем, кто им стал.       — А мама… — я сглотнула, — ты любил её?       — Да, любил, но…       — Но разлюбил из-за того, что она птица? — я перебила отца. Это не могло случиться так просто! Пустяковая причина. Теперь я задумываюсь, стоило ли мое рождение стольких проблем. Зла ли я на него? Определенно да. Я и подумать не могла, что папа способен разлюбить маму только потому, что она не такая, как он. Витражные окна, которыми я была окружена все детство, с треском рушатся. На папу сейчас не повлиять. Я, смирившись, выдохнула.       — После того, как мы уехали в город, мама отвлекла всех тем, что оказалась в деревне и навела там суматоху, верно?       — Верно.       — И это была твоя идея?       — Да. И на этом стоило закончить. Стоило, но я продолжила. Пора решить все раз и навсегда, пока он говорит правду. Я уверена, что это — правда. Придуманная история, как с маминой пропажей, не может быть столь позорной.       — Ты хотел избавиться от мамы, чтобы была возможность жить самому? Чтобы ты остался нетронутым зверьми?       — Я хотел, чтобы жила ты, — фраза слышалась белым шумом.       — Ты врешь! Это глупо! Не смей меня обманывать! — мой голос срывался на крик. Я и подумать не могла, что мой отец может быть таким… — Эгоист… — уже тише сквозь зубы прошипела я. Знаю, что если сейчас посмотрю на него, то все не закончится лишь дрожащей губой. — Ты был готов пожертвовать мамой, чтобы спасти себя. — Все звери одинаковые. — Так скажи мне, ты правда любил маму? Правда ли то, что ты защищаешь меня, а не используешь? Правда ли ты любишь нас? — с каждым сказанным словом голос становился тише. К концу я уже шептала и сквозь всхлипы заглатывала слова. Произносить это было так больно… С каждым «Люблю» и мыслью, что это может оказаться ещё одной его выдумкой сердце заходилось от прилива крови. Вены на руках пульсировали от сжавшихся до боли ладоней. Горечь текла от самого горла, распространяясь по всему телу. Я горела. В комнате слишком душно. Я разжала одну руку, почувствовав покалывание из-за вмятин, оставленных ногтями. Ладонью я закрыла рот, потому что от истерики грудная клетка до скрипа костей сжималась и дышать становилось слишком тяжело. Через нос кислород уже давно не поступал, я выдыхала горячий воздух на покрасневшую кожу, чувствуя пустоту. Вот так в один миг я перестала ощущать опору под ногами. Голова закружилась, я будто парила в невесомости. Будто гравитация стала нулевой, и ноги больше не касались пола. Я повисла в этой комнате, и обида осушила горло. Она оседала в глотке, создавая пыльный привкус на языке.       — Мне нужно переварить информацию. Я надеюсь, что ты действительно изменился. Если это так, то тренироваться начнем завтра. Если же нет, то мне от тебя больше ничего не нужно, папочка.