Теория любви

У Феликса в топе самых романтичных мест в мире для занятия сексом туалет занимал далеко не первое. После траха в уборной ноги дрожали, а поясница ныла. Рубашка на спине пропиталась потом и неприятно прилипла к коже. Хотелось побыстрее сходить в душ, но пришлось довольствоваться жёсткой туалетной бумагой, которой он вытер лицо после умывания. Через пару минут эйфория спала. Реальность вернулась, с ноги распахнув дверь. С каждой секундой накатывало осознание произошедшего: он дал себя трахнуть. В общественном туалете. Во время пары. И не кому-то, а тому самому, по которому сох последние три года. Называл его «папочкой», просил двигаться быстрее и вёл себя как сука во время течки. При свете дня всё ощущалось очень чётко. В его памяти отпечаталось каждое прикосновение, движение, поцелуи в шею и резкие, охуительно правильные толчки внутри. Феликс мягко закусил губу. Он чувствовал, как кончики ушей, щеки и шея почти горели от понимания. Сердце билось о грудную клетку. Было стыдно и неловко. Хотелось отмотать всё на двадцать минут назад и никогда не соглашаться на быстрый трах в толчке. Или соглашаться, но не с лучшим другом, которому теперь и в глаза посмотреть стрёмно. Хёнджин же, наоборот, — образец спокойствия и безмятежности. Он курил уже вторую сигарету подряд, забравшись на подоконник с ногами, выдыхал перед собой дым, а пепел стряхивал на кафель. Глаза прикрыты, а на губах лёгкая улыбка, словно ему перепал бесплатный незапланированный перепихон.

***

Преподаватель по философии ожидаемо исчезновение парней не оценил, повесив на каждого доклад по трудам Ницше, который нужно было сделать к утру следующего дня. Внезапно привалившее счастье в виде дополнительного домашнего задания совесть Феликса притупило. Внутренний монолог на тему собственной испорченности и стыда был отброшен на второй план. Ли был почти благодарен преподу за это. У Хёнджина же было выражение лица, словно его любимую маленькую рыбку слили в унитаз. — За что Господь так несправедлив со мной? — вопрошал Хёнджин, без энтузиазма листая старые книги из библиотеки. — Ницше писал, что Бог умер, — устало выдохнул Феликс, подпирая подбородок рукой. — Да? Я уже почти не ненавижу этого ебучего Ницше, — фыркнул Хван. Феликс тихо засмеялся и положил голову на парту. Два с половиной часа, проведенные в библиотеке, загрузили мозг так, что для мыслей о чувствах почти не осталось времени. Он чувствовал только усталость и небольшое облегчение от того, что им с Хёнджином не нужно обсуждать произошедшее. Было бы лучше, если бы и вовсе не пришлось говорить об этом. Например, сделать вид, что член Хвана не был в заднице у Феликса, а последний не умолял его двигаться быстрее. От воспоминаний кончики ушей окрасились в красный. Все прикосновения, оставленные Хваном на его теле, словно вновь вспыхнули. Быть под ним, чувствовать его горячий шепот на своей коже, слушать повторяющееся «мой, мой, мой». У Феликса перехватило дыхание. Он почти захлебнулся своим вздохом, вжав ручку в лист бумаги. Та оставила жирную точку в середине страницы. Там, в груди, словно порхала маленькая неугомонная птичка, что стремилась вырваться наружу. Ликс стиснул ручку пальцами и попытался отвлечься. Помогало плохо, а присутствие Хвана делало ещё хуже. Тот постоянно ерзал на стуле и задевал ногами Феликса под столом. Ли каждый раз мелко вздрагивал от прикосновений и ругал себя «грязным» и «извращенцем» в своих мыслях. Философия (самый скучный, по оценочному суждению Феликса, и бесполезный предмет на факультете) помогала успокоиться. Ликс заглядывал в книгу — и думать о сексе больше не хотелось, только о смерти. Своей смерти от скуки. — Всё, я всё! — радостно сказал Хван, закрыл «Весёлую науку» и озаглавил свой доклад «10 причин моей ненависти к Ницше». Феликс весело фыркнул и представил, как завтра, в то же время и на том же месте, Хван будет переписывать свой доклад, только с ещё более расстроенным выражением лица. — Тебя отправят всё переписывать, — усмехнулся Феликс, быстро складывая книги и тетради себе в сумку. От учебы немного тошнило (не немного) и хотелось скорее убраться подальше из библиотеки, которая, подобно дементорам, с каждым часом вытягивала из жизни Феликса всю радость и веселье. — Не отправят, — улыбнулся ему Хван, — а если и да, то ты же составишь мне компанию? — Здесь? — фыркнул Феликс. — Ни. За. Что. — Тебе понравится, не ломайся, — засмеялся Хван, по-свойски закидывая руку на плечо Феликсу. — Понравится в компании придурка, пыльных книг, написанных старым полоумным максималистом, и в самом унылом месте в мире? У меня есть планы на вечер и получше, — ответил ему Феликс, мягко улыбнувшись в конце фразы. На душе было почти легко, словно он не творил никакой хуйни несколько часов назад. — Кстати, насчёт сегодняшнего вечера… — начал Хван, и Ликсу показалось, словно все краски мира вновь посерели. Улыбка сама по себе пропала с лица Феликса. В душе словно что-то оборвалось. Ликс мягко освободился от руки на плече и отвернулся спиной к Хвану, делая вид, что в его сумке пропало что-то охуительно важное и неотложное. — Я сегодня переночую у Минхо, — ответил Феликс. Разговор, который происходил у них уже десятки раз, почему-то задевал, как в первый. Как будто нож теперь был острее, а кожа у Феликса — тоньше. Было не всё равно. — Квартира твоя до утра, Хёнджин, — добавил Ли, перебирая свою сумку во второй раз в поисках несуществующих таблеток от тупых и никому не нужных чувств. Чёртова близость ослабила защиту, которую Ликс возводил последний год. Она дала эмоциям выход. Феликс ощущал себя как никогда уязвимым и слабым. Глаза щипало. Он сильно закусил щеку изнутри. В груди стало холодно. «Всего на один раз, идиот», — повторял он себе, — «один ебучий раз». Пальцы не слушались. Они, словно налитые свинцом, почти не двигались и только дрожали. Нужно было взять себя в руки, улыбнуться как обычно и убедить себя, что ничего не произошло. Но почему-то в этот раз надеть маску «просто друга» было как никогда сложно. — Не останешься сегодня со мной? — Что? — выдохнул Феликс. — Проведём вечер вместе? — повторил Хёнджин. Ли сильно закусил щеку изнутри. Дурацкие чувства в груди превратились в настоящую бурю. Хуже и быть не могло. Феликс запрещал давать самому себе надежду на что-то большее. Он слишком хорошо знал Хёнджина, его нрав и привычки. Слишком хорошо знал, чем это может закончиться. — Слушай, я не одна из девок, которую надо водить на обязательное свидание, — сказал Ликс ровно, вложив в улыбку все силы, что у него остались, — просто забей, ладно? — Тогда почему ты так дрожишь? — хмыкнул Хёнджин, вернув руку ему на плечо. — Так сильно не хочешь на свидание со мной? У Феликса в груди что-то щелкнуло. — Боже, замолчи, — попросил он. Но Хёнджин и не думал молчать. Хван немного склонился над Феликсом, прижав того ближе к себе. Его губы почти касались чужой ушной раковины. — Ты не краснел, когда просил трахнуть тебя в рот, стоя на коленях у нас на кухне, не краснел наутро после этого, не краснел, когда раздвигал для меня свои ноги в туалете, — негромко говорил Хёнджин, — а теперь краснеешь только потому, что я обнимаю тебя? Феликс чувствовал себя голодной мышкой, перед которой был большущий кусок сыра, что располагался в самом центре мышеловки. Он знал, понимал, чувствовал! Но запретный плод как никогда был сладок. Хёнджин сжимал его плечо пальцами. Феликс чувствовал его дыхание на своей коже. Он всё ещё помнил, как это охуительно приятно, когда тот был внутри, когда двигался, как прижимал к стене. — Я не предлагаю тебе свидание, — сказал Хван, — я предлагаю тебе вернуться со мной домой и потрахаться ещё раз. Щёлк. Ловушка захлопнулась. — Всего раз?