Теория любви

У Минхо была суперспособность. Он замечал и запоминал всякую хуйню: по типу кто с кем переспал, кто кому нравится и кто кого терпеть не может. Услышав однажды сплетню о неизвестном ему человеке, он запоминал это насовсем. Когда как не мог вдолбить себе в голову, что предмет «электроприводы», по которому у него в этом семестре был экзамен, был не про провода, а про какую-то хуйню, которая так же в голове у Минхо откладываться не хотела. Феликс был как открытая книга: взглянешь на него и всё поймешь по глазам. А когда Ликс в глаза не смотрел, это могло значить только одно — всё очень хуёво. У Минхо «всё очень хуево» началось тогда, когда раздражающий, нервирующий и профессионально играющий на нервах Хван Хёнджин сел к ним с Феликсом за стол, хотя обычно ошивался в компании всяких сомнительных лиц, про которых Минхо слышал, пожалуй, слишком много плохого. — Какую часть фразы «тут занято» тебе повторить? — сказал Минхо, окидывая Хёнджина прохладным взглядом. — Ту, где ты нахуй затыкаешься, — улыбнулся ему Хёнджин и сел напротив Феликса, — а мне доклад приняли, представляешь! Препод сказал, что это настолько охуенно тупо, что даже хорошо. И влепил мне вымученную троечку за проект. — А меня послал переписывать, — замогильным голосом сообщил Феликс. На него было почти больно смотреть: под глазами синяки, волосы неряшливо собраны в мелкий хвостик сзади и мятая, словно только после стирки, толстовка. — Хочешь, я тебе помогу с докладом? — улыбнулся ему Хёнджин и наклонился над столом. — Оплату я, кстати, принимаю натурой. — Отказываюсь, — мрачно бросил Феликс. — А ты всё же подумай, — тихо усмехнулся Хёнджин и отстранился. — Я уже подумал, — вставил свои пять копеек Минхо, — и если ты не перестанешь гладить МОЮ ногу, я тебе её нахуй сломаю. Хёнджин вздернул бровью и перекинул ногу на ногу, напоследок пнув Хо по коленке под столом. — Какого хуя он тут? — спросил Минхо у Феликса, делая вид, словно Хвана здесь нет. — Потому что мы с ним друзья, — устало выдохнул Ликс, не отрываясь от конспектов. До зачетной недели оставалось всего ничего, а внезапно приваливший доклад по философии, который теперь нужно еще и переписывать, счастья не прибавлял. — Перестань пожалуйста, Минхо. Хо одарил Хёнджина тяжёлым взглядом. Хван, улыбнувшись, показал Хо средний палец, пока этого не видел Феликс. Хо тяжело выдохнул и стиснул зубы. Наебенить Хёнджину по первое число хотелось очень сильно, а расстраивать и так загруженного Ликса — нет. Но всё же что-то беспокоило Минхо в это солнечное предсессионное утро. — С каких пор ты трахаешься с друзьями, Феликс? — буднично сказал Минхо, устремив взгляд на свои коротко стриженные ногти. — Минхо! — вспыхнул Ликс, поджав губы и бросив обиженный взгляд на Хо. — А с каких пор тебя вообще ебёт то, с кем он трахается? — спросил его Хван, подперев подбородок рукой и устремив недобрый взгляд на Минхо. — С тех самых, с которых его начал ебать ты, — с нехорошей улыбкой на губах ответил ему Хо. — Я вообще-то здесь! — возмущенно выдохнул Феликс. Но Хёнджин и Минхо смотрели только друг на друга, их тела были напряжены, словно каждый был готов ввязаться в драку в любую секунду. — Попахивает нездоровой заботой, — обманчиво спокойно сказал Хван, — может, ты сам неровно дышишь к нему? — Попахивает хуйней, за которую ты сейчас получишь по ебалу. — Минхо, не надо, пожалуйста. Я сам с этим разберусь, — попросил Феликс, хватая его за рукав, но Минхо вырвал руку и перебил друга. — Я вижу, как ты сам разбираешься, — язвительно произнёс Хо, — вляпаться в самого закостенелого натурала в радиусе ста километров, трахнуться с ним и страдать до конца своих дней. Охуенный просто, мать его, план. Как портфель с грязным бельём из Большого Лебовского, только вместо трусов — дерьмо, которое придётся разгребать мне. Феликсу хотелось сквозь землю провалиться. Кровь прилила к лицу, делая его красным. Минхо ненавидел Хёнджина, считал его неподходящим объектом для влюбленности и просил держаться от него подальше. И хуже всего — Хо был сто раз прав. И Феликс знал это слишком хорошо. — А ты случайно не оху… — начал Хёнджин, но Минхо, вспыхнув, повысил голос и, не став дослушивать Хвана, продолжил. — Если ты думаешь, что он, — Минхо скривился и бросил полный презрения взгляд на Хвана, — изменится, то ты просто идиот, Феликс. Максимум, на который можно рассчитывать, — это получить от него букет. Венерический. Потому что большую блядь, чем твой любимый Хёнджин, найти сложно. И лучше бы ты дал тому загорелому австралийцу, с которым я тебя познакомил, чем ему. Когда тебе в очередной раз надо будет поплакать из-за неразделённой любви — ты знаешь, где меня найти, — он фальшиво улыбнулся Феликсу и перевел взгляд на Хвана и, уже не улыбаясь, продолжил, — а когда он придёт ко мне плакаться, я вернусь за тобой и разобью тебе лицо. Минхо закончил, и над столиком воцарилось молчание. Хо тяжело дышал и притворно улыбался, Феликс, опустив взгляд куда-то вниз, сжимал свои пальцы, а Хёнджин смотрел на Минхо, широко распахнув глаза и стиснув зубы. — Приятно было с вами посидеть, ребята, но вы оба меня уже заебали. Ебитесь со всем этим как хотите, а я уёбываю, — закончил Минхо и резко встал со своего места, — покеда, лузеры. А с уходом Хо стало только хуже. Феликс чувствовал себя пятиклашкой, которого поймали за курением в туалете и отчитали. Он рассматривал свои пальцы, перебирал их другими и всё никак не мог поднять взгляд на Хвана. Тот тоже молчал какое-то время и смотрел перед собой, будто не мог поверить, что Минхо выкинул такое. — У тебя все друзья ебанутые? — спросил Хван, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. Феликс тихо хмыкнул и ответил: — Ага, все. Разгар учебного дня в универе, когда на улице шумно и куча народу — не лучшее время для признаний и разговоров. Но Феликс почувствовал — если не сейчас, то, возможно, уже никогда. — Извини за Минхо, — сказал он, не поднимая взгляда. — Забей, — покачал головой Хван и отмахнулся, — твой дружок ебанутый и нёсет всякий бред. Феликс больно закусил губу изнутри. Горло будто затвердело и покрылось кучей маленьких иголочек. Он шумно сглотнул. Слова давались ему с трудом. — Нет, — не своим голосом сказал Ли, — это правда. — Про мой букет или… — Или, — быстро ответил Феликс. Сердце рухнуло вниз. Он почувствовал, как пальцы поледенели. Ощущение, словно перед прыжком с обрыва, только без страховки. Три слова, которые обратно не вернёшь, жгли язык. — Ты мне нравишься, — сдавленно выпалил он, — уже больше двух лет, почти с самой нашей первой встречи. Я никогда не планировал говорить тебе об этом. Ты не должен был узнать, если бы не, — Ли шумно сглотнул, — этот монолог Минхо. — Ты не планировал мне говорить? — Нет. Я не хотел лезть в твою жизнь. Разрушать твои отношения. Портить нашу дружбу, — Ли поморщился от последнего слова. — Ты мог сказать, — возразил ему Хван, — мы бы что-нибудь придумали или… — Придумали что? — тихо усмехнулся Феликс. — Хёнджин, если ты вдруг не заметил, то я парень. А ты, вроде как, по девочкам. — Я заметил, что ты парень, знаешь ли. Вчера. Феликс покачал головой и вымучено улыбнулся. — Это ничего не меняет. — А по-моему, это охуенно как меняет. — Хёнджин, вчера вечером, после нашей с тобой «дружбы», ты звонил «крошке» насчет дня рождения, — сказал Феликс, а потом продолжил, уже тише, будто эти слова были ему неприятны, — я не очередная дырка для ёбли, которую можно бросить, когда надоест. Наша близость была ошибкой. И если для тебя наша дружба хоть что-то значит, то, пожалуйста, давай забудем и никогда не будем возвращаться к этому. — Ты… ты, — Хёнджин шумно усмехнулся и прикусил губу, его взгляд стал холодным, — ты мне не доверяешь, да? Ты, как и твой драгоценный ебанутый дружок Минхо, не веришь мне? Феликс поднял на него взгляд. Больше всего в этой жизни он хотел бы соврать. — Да, — сказал он. Собственные слова больно резанули по груди. Хёнджин поморщился, как от пощечины, и отвернулся. — Лучше бы ты и правда переспал с тем австралийцем, — холодно бросил Хван и, резко поднявшись с места, ушёл. Оторвать пластырь с коленки можно долго и неприятно: отрывать по чуть-чуть, отвлекаться на ощущения, когда за клейкую ленту задевают волоски, и думать об этом двадцать четыре часа в сутки. А можно быстро: раз! и готово. Но болезненно. Феликс и не понимал, насколько.