Теория любви

Утром перед последним экзаменом Феликс проснулся с хуевым предчувствием. Оно никогда не обманывало. Как только Ликс разлепил глаза, то понял — дня хуже у него еще не было. Всё начиналось почти идеально. Полусонный Хван совсем не болтал, подолгу зависал и хлопал глазами. Не выспался. Всему виной их совместное решение посмотреть «ещё одну серию» в два часа ночи. Как итог — тяжелые веки и полное отсутствие желания жить. Но вопреки этому, Хёнджин нашёл в себе силы и притащил почти романтичный завтрак в постель: толстый кусок сыра на не менее объемном ломте хлеба и без масла. Как бонус — прохладный чёрный чай, не заваренный заново, а забытый с вечера на столе и разбавленный с утра кипятком. А ещё ромашка, вытащенная из подаренного им же букета, но еще свежая. Тоже в стакане, но благо не из-под чая. Феликс оценил всё это максимум на поцелуй в щеку, но сжалился — и быстро чмокнул друга куда-то в уголочек губ. Всё-таки старался, как-никак. Автобус, на котором они добирались до университета, пришёл на остановку донельзя набитый. И когда уже казалось, что впихнуть невпихуемое больше нельзя, — в машине словно открывалось новое измерение, и в загруженный под завязку салон на каждой остановке влезало ещё человек девять-двенадцать. Толпа оттолкнула друзей к окошку, рядом с открытой форточкой, где они могли подышать свежим воздухом и тайком ото всех (Хван взял первым!) подержаться за ручки, пока никто не видит. Последним экзаменом стояла философия. Её они с Хёнджином сдавали вдвоём. Феликс лихорадочно перечитывал вопросы, повторял зазубренные ответы себе под нос и всё никак не мог успокоить дурацкое волнение в груди. Обычно экзамены не сильно тревожили его — предыдущий он сдал, потому что в билете ему попался вопрос «Фамилия и Имя преподавателя». Веселый мужчина за тридцать ставил отлично каждому, кто соглашался посмотреть на фотку его новорожденного ребёнка. Ликс заценил пупса на «отл», а препод поставил ему «отл» по материаловедению в зачётку. С философией же всё было с точностью до наоборот. Ликс буквально чувствовал, что преподавательница всеми фибрами своей тёмной души ненавидела его. — Ты преувеличиваешь, — уверял его Хван, положив ладонь ему на плечо. Хёнджин не перечитывал вопросы, не зубрил ответы, а просто «на расслабоне» дожидался, пока его запустят в аудиторию и он перепишет ответы со шпор, что были спрятаны у него в ручке. — Может и да, — неспокойно выдохнул накрутивший себя Феликс, — а может и нет. И я выйду оттуда с ебучим «неудом» и волчьим билетом. И пойду нахуй и на отчисление за неуспеваемость. — Или всё будет отлично, и мы после экзамена пообедаем в маке, а вечером попьем пива и досмотрим «Оно», — улыбнулся ему Хёнджин и приобнял друга за плечи, — всё будет нормально, Ликс, не дергайся. Я тут, с тобой, — он наклонился к его уху и тихо прошептал, — если будешь себя хорошо вести, я даже разрешу тебе прятаться за мной во время фильма. — Не буду я прятаться за тобой во время просмотра, — фыркнул Ликс и мягко улыбнулся Хвану. — Все — в кабинет, — преподавательница, в своем неизменном мерзко-розового цвета пиджачке, притворно мягким голосом пригласила студентов, — телефоны и зачётки на мой стол. И садитесь по двое. Она ждала у двери, пока все студенты заполняли аудиторию. Хван и Ликс заходили последними. Ли поймал её холодный, совсем не добродушный взгляд и мелко вздрогнул. Это было глупо — бояться женщину в возрасте, что почти на голову была ниже его. Но что-то внутри позорно дрожало, когда она смотрела на него. Хотелось побыстрее вытянуть билет, убраться подальше и поскорее забыть всё это как самый хуевый сон в жизни. Но и этому не было суждено случиться. — Берите билеты у меня с края стола, — сказала она тоном, словно объясняла маленьким детям, — я буду вызывать вас по списку, от блестящих учеников к отстающим. Но если кто-то будет готов ответить быстрее — вы можете поднять руку. Списывать запрещено. Разговаривать с соседом запрещено. А теперь разбирайте билеты, — она притворно улыбнулась и показала пальцем, на котором она носила огромный уродливый перстень, на горку билетов. Феликс не смог сдержать истеричного смешка. На билете черным по белому красовалось «Философия Фридриха Ницше». «Если есть враг у вас, не платите ему за зло добром: ибо это пристыдило бы его. Напротив, докажите ему, что он сделал для вас нечто доброе». Делать вид, что философия — его самый любимый на свете предмет было труднее, чем советовал Ницше. Да и с преподавательницей они вроде как не были врагами. Феликс с Хёнджином уселись за предпоследнюю парту. Хван, забыв «ту-самую-ручку», не унывал и принялся сочинять что-то о силе Господа и духа, получив билет на тему «Религиозная философия». У Феликса же — словно всё прочитанное за последнюю неделю вдруг испарилось. В голове стало пусто. Он сжимал ручку и всё никак не мог сосредоточиться. Уже первые студенты шли отвечать. Одна-две минуты и счастливые обладатели закрытой зачётки с широкими улыбками на лицах покидали аудиторию. Хёнджин увлечённо строчил что-то у себя на листке. Он писал в каждой клетке, а когда страница закончилась, перевернул и с не меньшим энтузиазмом продолжил заполнять её с другой стороны. Феликс бросил быстрый взгляд, который захватился за фразу «…и если бог поможет мне сдать этот экзамен, не значит ли это, что он и вправду наблюдает за каждым из нас и творит чудеса чудесные каждую секунду, поставьте троечку, пожалуйста…». Ликс тихо прыснул. Хван быстро улыбнулся ему и взял рукой его слегка подрагивающую небольшую ладошку в свою под партой. — Расслабься, — шепнул он, — я рядом. Феликс мягко кивнул ему и посильнее сжал ручку пальцами. Студенты, услышав свою фамилию, садились перед преподавательским столом, несколько минут отвечали на вопросы и, получив заветную подпись в зачётке, счастливые покидали аудиторию. Впереди было целое лето: начинался купальный сезон, прогулки до утра и короткие, но жаркие ночи. — Хван Хёнджин, — преподавательница позвала его своим по-девичьи высоким голосом. Хван быстро улыбнулся другу. — Не дрейфь, трусишка. Буду ждать тебя на той стороне. Он весело подмигнул ему и взял свой исписанный вдоль и поперёк листок. Феликс проводил его спину встревоженным взглядом. Без Хёнджина рядом, его руки, крепко сжимающей ладонь Ликса, стало вновь не по себе. Преподавательница внимательно изучала листок Хвана. На её лице застыла приторно-сладкая притворная улыбка. Феликс почувствовал, как сердце в его груди затрепетало. Она вздохнула, отложила лист и смерила Хёнджина долгим взглядом. После нескольких секунд молчания она взяла его зачётку, свою розовую ручку с болтающимся пушком на конце и, придерживая страницы ярко-малиновыми ногтями, вывела что-то в своей графе. Затем отдала зачетку и выразительно сказала: — Вы свободны, дорогой. Феликс шумно выдохнул и улыбнулся. Казалось, он почти не дышал, пока Хёнджину «выносили вердикт». Хван быстро глянул в зачётку и показал Феликсу четыре пальца, а тот ему в ответ большой и широко улыбнулся другу. — Ли Феликс. Её елейный голосок стёр с лица Ликса всякий намек на улыбку. Хёнджин покинул аудиторию, и Феликс с удивлением заметил, что остался в ней последним студентом. Он чувствовал её внимательный взгляд на себе. Она больше не улыбалась, не предлагала сесть, как остальным студентам. Только смотрела и чего-то ждала. Феликс протянул ей билет и больно закусил губу изнутри. Он весь семестр изучал лекции и готовился к практическим. Знал её материал почти наизусть. Нужно было только собраться и… — Доклад вы, конечно же, не доделали, — снисходительно сказала она, сразу взяв в пальцы его зачетку. У Феликса в горле вмиг всё пересохло. — Я… — Ли прокашлялся. — Я всё доделал, вот, — он вытащил из сумки доклад, аккуратно оформленный в папку, с титульным листом, ради печати которого они с Хёнджином вышли на две остановки раньше. — Замечательно, — она кисло улыбнулась и даже не удостоила его своим вниманием, — а ваш билет, — её взгляд пробежался по листку, — как интересно. Ну что ж, продемонстрируйте мне свои знания по теме Ницшеанского сверхчеловека. Феликс набрал в легкие побольше воздуха и начал: — Сверхч… — В каком году умер Ницше, — перебила его она. Ликс опешил. Сердце в груди застучало, словно сумасшедшее. — Что?.. — Я спрашиваю, в каком году и от чего умер Ницше. У Феликса в горле вновь пересохло. Он мог процитировать целые отрывки из «Как говорил Заратустра», разобрать основные тезисы философии Фридриха, но даты и причины смерти… — Этого не было в лекциях, — выдохнул он. — Знаете, молодой человек, — она окинула его прохладным взглядом и встала со стула, — университет — это место, в которое студент приходит получать знания. Тридцать процентов этих знаний даём мы — преподаватели, а остальное должны изучать сами студенты. Она зашла к нему за спину и положила ладони ему на плечи. — Если Вы не справляетесь с этим, то в отчислении нет ничего плохого. Быть может, ваше учебное место займет кто-то действительно достойный, ведь ваше настоящее место уж точно не здесь. У Феликса оборвалось сердце. Уши заложило. Ему показалось, словно мир перед глазами поплыл. Он не мог выдавить из себя ни слова. Преподавательница вернулась к своему столу. На её лице появилась привычная, приторно ласковая улыбка. Она раскрыла его зачётку и начала вписывать название предмета. — Что вы делаете? — выдохнул Феликс пораженно. Она подняла на него взгляд. Ликса затошнило. — Я ставлю тебе то, что ты заслуживаешь. Её ручка стала выводить жирную «н» в графе «оценка». Феликс подскочил на стуле и вырвал зачетку у нее из рук. Сердце быстро-быстро трепетало у него в груди. Она смотрела на него своими злыми, холодными глазами. Её губы были плотно стиснуты, на лице — ни намека на улыбку. — Несносный мальчишка, — выплюнула она, — таким, как ты, здесь не место. Феликсу больше всего на свете сейчас хотелось проснуться. Ноги сами несли его из аудитории. Его пальцы крепко держали зачётку. Глаза щипало. Хёнджин в коридоре встретил его широкой улыбкой, которая быстро сползла. — Что случилось? — спросил он изумленно. А Феликс врезался в него, спрятал лицо на его груди и впервые за последние несколько лет позволил себе позорно расплакаться.