Осколки

      Объяснять старому гвардейцу, почему Фарамир вернулся из Минас-Тирит после выполнения поручения Элессара вместе с Налмиром, да ещё и с намерением взять его обратно на службу, и в самом деле пришлось довольно долго. Берегонд искренне недоумевал, как его командир мог так легко простить юношу после всего, что тот натворил, и уверял, что следует хорошенько подумать прежде чем принимать такое решение, ибо предавший однажды, почти наверняка предаст ещё раз. Но после того, как Фарамир сказал ему, что такова воля короля, вынужден был смириться с неизбежным. — Доброта государя может дорого нам обойтись, — только и смог сказать он. — Если уж Элессар так верит в этого прохвоста, оставил бы его тогда себе. — Я тоже в него верю, друг мой, — терпеливо объяснял верному помощнику Фарамир. — Налмиру многое довелось пережить, он ступил на скользкий путь измены, потому что его ввели в заблуждение, но сейчас я вижу, что он об этом сожалеет. Первое время ему придётся нелегко, поэтому не будь с ним слишком строг. — А, может, мне ещё и кланяться ему начать? — не сдержал возмущённого восклицания старый гвардеец. — Полно тебе, Берегонд, не станешь же ты воевать с мальчишкой, — мягко осадил его Фарамир. — Я простил этого юношу. Прости его и ты. Следопыт в ответ лишь досадливо отмахнулся, давая понять, что по-прежнему не согласен с таким поворотом дела, но спорить больше не решился.       Солдаты гвардии приняли Налмира гораздо спокойнее, чем ожидал Фарамир. Во всяком случае, следуя устоявшейся привычке подчиняться приказам своего военачальника, они не задавали никаких вопросов и сделали вид, что ничего необычного не произошло. Юноша же вёл себя в казармах Эмин Арнен почтительнее, чем раньше, хотя и держался несколько отстранённо, не ища намеренно ни с кем тесного общения и не заводя близких друзей. Иногда он проводил свободное время в их обществе, но больше из вежливости, чем по собственному желанию. Куда как чаще он покидал крепость в полном одиночестве и направлялся коротать вечера в городских тавернах, предпочитая компанию случайных собеседников, а не своих братьев по оружию.       Фарамир наблюдал за поведением Налмира со стороны, посчитав за благо не вмешиваться в его отношения с гвардейцами без необходимости. Когда у него появлялось время, он продолжал обучать мальчика стрельбе из лука, отмечая про себя, что эти редкие часы Налмир ценит по-особенному и искренне тянется к нему. Иногда ему даже удавалось разговорить его, подвигнуть на краткие рассказы о прежней жизни или убедить поделиться какими-то собственными мыслями. Сближение происходило медленно, и Фарамир порой вспоминал когда-то сказанные ему слова Арагорна о схожести юноши с диким зверьком, которого нелегко приручить. Сам же он всё больше привязывался к мальчику, желая отогреть его замерзшее от слишком тяжёлых для его возраста испытаний сердце.       Вместе с тем Фарамир видел, что жить по новым правилам Налмиру по-прежнему было сложно: соблюдение законов гвардии и следование жесткой дисциплине шли вразрез с его свободолюбивым нравом. По рассказам Берегонда Фарамир знал, что юноше не всегда удавалось держать себя в руках, и иной раз он давал волю неуместным чувствам. Однако пока решил не предпринимать никаких действий, посчитав, что слишком мало времени прошло с того дня, когда Налмир повторно переступил порог замка Эмин Арнен.       Но однажды он сам стал случайным свидетелем подобного срыва со стороны юноши. Фарамир как раз проходил через двор перед казармой, когда увидел его ссору с Фалмахилом, который, несмотря на прежние неурядицы, явно не желал её продолжения. Он не видел начала стычки и не имел понятия об её причинах, но, подойдя ближе, заметил в каком возбуждённом состоянии находится юноша. Фалмахил же, напротив, оставался совершенно спокойным и, когда молодой человек вскинул сжатую в кулак руку с явным намерением выместить своё раздражение на обидчике, в одно мгновение перехватил её за запястье и отвёл в сторону: — Остынь, парень, — миролюбиво обратился к нему Фалмахил. — Я не собираюсь с тобой драться. — Налмир, — тихо и с едва заметным укором в голосе позвал Фарамир, заставив обоих воинов обернуться. — Что происходит? Почему ты позволяешь себе распускать руки? Разве я не говорил тебе, что это запрещено? Налмир заметно сник и выдернул руку из захвата гвардейца. Он открыл было рот, чтобы ответить своему командиру, но Фалмахил неожиданно сам заступился за юношу: — Вы же знаете, какой у Налмира горячий нрав, господин. Он по обыкновению вспылил, но ничего стоящего вашего внимания не случилось, всего лишь глупая ссора. — Давно ли ты заделался его защитником, Фалмахил? — удивлённо приподнял бровь Фарамир. — Не в моих правилах поминать старое, — пожал плечами чернобородый следопыт. — Ну, а ты что скажешь? — обернулся Фарамир к до сих пор молчащему юноше. — В случившемся виноват только я один, господин. Я готов понести любое наказание, которое вы сочтете нужным. — Понятно, — кратко выговорил Фарамир и поманил его к себе. — Пойдём со мной, я хочу тебе кое-что показать. Он повёл Налмира на задний двор, где солдаты обычно упражнялись в бою на мечах или стреляли по мишеням. Когда они полностью миновали вымощенную белым камнем галерею и уже спускались по лестнице, юноша, наконец, решился нарушить затянувшееся молчание: — Теперь я должен буду оставить гвардию? — Чего это вдруг? — обернулся к нему Фарамир. — Вы же сами сказали, что выгоните меня, если я ещё хоть раз оступлюсь. — Слишком легко желаешь отделаться, Налмир, — усмехнулся Фарамир. — Успокойся, я не собираюсь никак тебя наказывать. Просто хочу показать, как справляться с твоей непомерной горячностью по-мужски.        Проговорив это, он снял с расположенной в дальней части двора стены два меча, протянул один из них юноше: — Раз уж тебе так не терпится подраться — сделай это в честном поединке. Бой на мечах — хороший способ дать выход своему гневу. Заодно покажешь мне, чему ты научился за минувший срок пребывания в гвардии. — Вы снова предлагаете мне сразиться с вами? — не сразу ответил Налмир, с осторожностью берясь за рукоять поданного меча. — Именно это я тебе и предлагаю. Вымести своё раздражение на мне, а не на бедном Фалмахиле. Только учти: на сей раз поддаваться я тебе не стану.       На протяжении всего боя Фарамир ни на мгновение не давал своему сопернику расслабиться, подзадоривая на всё новую и новую атаку. Однако, когда быстро увлекшийся противостоянием юноша подступал слишком близко и, казалось, уже почти совершал удачный выпад, в мгновение ока откидывал его назад, сразу же объясняя его ошибку и требуя возобновить нападение.       Звон стали о сталь становился яростнее и громче, а напряжение нарастало с каждой минутой всё больше и больше. Налмир сражался отчаянно, набрасываясь на своего командира, подобно дикому зверю, надеясь завладеть хотя бы кратким преимуществом, но чем дольше длился поединок, тем чаще он начинал совершать досадные промашки, которые указывали на то, что силы постепенно оставляли его.       Фарамир отразил очередную его атаку резким взмахом клинка, и этот последний выпад едва не сбил юношу с ног. Потеряв равновесие, Налмир отшатнулся и всё же упал на одно колено, тяжело опираясь на меч. Он прерывисто дышал, пальцы, сжимающую рукоятку дрожали, а волосы на лбу слиплись от пота. — Устал? — участливо поинтересовался Фарамир, опуская оружие и протягивая ему руку. — На сегодня хватит? — Пожалуй, что да, — ответил Налмир, поднимаясь с земли и вытирая мокрое лицо рукавом туники. — И что ты чувствуешь сейчас? Может быть, гнев или раздражение? — Нет, господин, — покачал головой юноша. — Только то, что у меня совсем не осталось сил. — Вот видишь, значит, я был прав, когда говорил, что нет лучшего средства, чтобы справиться с непрошеной вспышкой гнева. Когда в следующий раз тебе снова захочется излить куда-то своё плохое настроение — мой меч к твоим услугам. Налмир слегка улыбнулся и вновь дотронулся до лица тыльной стороной ладони. Затем быстро отвернулся и опустил голову. Фарамир отчётливо увидел на ткани его перчатки капли крови и обеспокоенно нахмурился: он был совершенно уверен, что во время схватки не нанёс ему ни царапины. — Что с тобой, мальчик? — осторожно приподнял лицо юноши за подбородок и увидел, что у него пошла носом кровь. — Ничего особенного, — торопливо отозвался Налмир, высвобождаясь из рук командира. — Со мной такое иногда случается от сильного напряжения или волнения. Но, не переживайте, это не помешает мне стать хорошим воином. — Ты мог мне сказать, — с укором попенял ему Фарамир. — Я был бы осторожнее. — Зачем? — как-то слишком резко прервал его юноша. — Зато всё было честно. Фарамир вместо ответа забрал из его рук меч и кивнул головой в сторону казармы: — Ступай, приведи себя в порядок, — когда молодой человек отошёл от него на пару шагов, добавил немного тише. — Ты отлично держал удар, Налмир. Твоё мастерство растёт день ото дня. Юноша обернулся — кажется, он был немного смущён подобным признанием со стороны командира: — Спасибо, господин. Но до вас мне ещё очень далеко. — Своё умение я приобрёл в многолетних жестоких боях. Упаси тебя Эру когда-нибудь повторить мой опыт.       Фарамир повесил мечи обратно на место и обернулся на каменную лестницу, огибающую крепостную стену. Он давно уже заметил стоящего на верхних ступенях Берегонда, который наблюдал за ним и Налмиром всё то время, что длился поединок — кивнул ему головой и знаком попросил приблизиться. — Ты здорово загонял мальчишку, — проворчал старый гвардеец, медленно спускаясь вниз. — Не помню, чтобы с ним прежде случалось нечто подобное. — Я предупреждал, что жалеть его не стану. Думаю, он на меня не в обиде, — Фарамир вопросительно глянул на своего помощника. — Что скажешь по поводу его владения мечом? — Скажу, что не зря тратил на него своё время. Он очень хорошо сражался. Но больше всего мне понравилось то, какой отпор он тебе дал. Налмир же понимал, что не имеет против тебя ни единого шанса, но не сдавался до последнего. Всё же земли Бельфаласа всегда рождали воинов, известных своей силой духа. Страшно представить, что бы с ним было, если бы та история с государственной изменой закончилась по-другому. — По меньшей мере мы потеряли бы очень способного бойца, а при самом плохом исходе, мальчика бы уже не было в живых, — задумчиво отозвался Фарамир. — Мне кажется, Берегонд, он немного заскучал от упражнений в стрельбе по мишеням. Пора бы ему узнать, что из себя представляет настоящая жизнь следопытов Итилиэна, — перехватил несколько удивлённый взгляд гвардейца и продолжил. — Возьми его в поход, который вы с Маблунгом готовите на землях Харондора. Пусть попробует все испытания и трудности службы на своей шкуре. Заодно покажет, на что он способен. — По-моему это не самая лучшая затея, Фарамир, — осторожно возразил командиру Берегонд. — Этот поход — разведка, а в неё отправляются самые опытные и проверенные люди. Налмиру ещё слишком рано поручать такие задания. Сейчас не то время, чтобы ставить к оружию вчерашних детей. Если ему не хватит выдержки или терпения, мы не оберемся хлопот. — Он уже давно не ребёнок: война заставила его повзрослеть гораздо раньше, — Фарамир помолчал, внимательно всмотрелся в лицо собеседника. — Или ты ему всё ещё не доверяешь? — Достаточно, что ты ему доверяешь, — покачал головой Берегонд. — Я давно наблюдаю за Налмиром. Ему, конечно, трудно привыкнуть к законам и обычаям, которые приняты у нас в гвардии, но он старается, и мне не в чем его упрекнуть. Однако он иногда напоминает мне дикого волчонка, который сам выбирает себе вожака. Тебя он уважает, а остальных по-прежнему слушает стиснув зубы. Со временем это пройдет, а пока такая особенность его нрава не лучшее качество верного солдата. — Волк — опасный хищник, но своих он не кусает, Берегонд. — Так-то оно так, Фарамир, тем не менее послушным псом он тоже никогда не станет. — Мне этого и не нужно, мой друг. Я знаю, что мальчик не задержится надолго в гвардии. Он возмужает, наберется опыта и в один прекрасный день пойдёт своей дорогой. Я лишь хочу быть уверен, что путь, который он изберёт, будет правильным. — Ну, если ты так решил, будь по-твоему, я подумаю, чем его занять.       Зайдя внутрь казармы, Фарамир увидел склонившегося над чаном с водой Налмира, который только что закончил смывать кровь с туники и вытирал руки широким холщовым полотенцем. — Всё хорошо? — дружелюбно спросил он юношу. — Кровь полностью остановилась, я же говорил, что это ерунда. Фарамир слегка кивнул ему в ответ и подошёл ближе: — У меня есть для тебя новость, Налмир. Думаю, она тебе понравится. — Я слушаю, господин. — Сегодня ты очень достойно показал себя, Берегонд также тебя хвалит. Я думаю, что пришло время проверить твои способности в настоящем военном походе. В скорости следопыты Итилиэна отправятся в разведку на Порос в Харондор. Я хочу, чтобы ты к ним присоединился. Молодой человек вскинул на командира полный изумления взор, а затем лицо его разом просияло. Услышанное только что распоряжение идти в поход вместе с другими по-настоящему его воодушевило: — Благодарю вас за доверие, господин. Я совсем не ожидал, что вы окажете мне такую честь столь скоро. — Это не только честь, Налмир, но ещё и твой долг. Ты ведь за этим поступил на службу в гвардию Итилиэна? Фарамир приблизился вплотную к своему подопечному, осторожно опустил ладонь ему на лоб и чуть надавил, отклоняя голову назад, чтобы видеть его глаза прямо перед собой. Юноша замер под рукой командира, затаив дыхание, и не отрываясь смотрел ему в лицо. — Послушай меня внимательно, — размеренно, но очень твердо заговорил Фарамир. — Поход, который тебе предстоит, не тренировка и не игра, а самая настоящая военная кампания, в которой хватает и опасностей, и неожиданностей. Отнесись к нему со всей серьёзностью. Меня рядом не будет, командование примут на себя Берегонд и Маблунг, и ты должен будешь беспрекословно слушать их так же, как слушал бы меня. Их слово — мое слово. Никаких самовольных решений или необдуманных поступков, Налмир. Я не должен узнать, что они остались тобой хоть в чем-то недовольны, — он сделал небольшую паузу. — Я могу на тебя рассчитывать? — Я не подведу вас, командир, — ответил юноша, и голос его слегка дрогнул от волнения. — Надеюсь, — Фарамир ненадолго задержал руку у него на голове, чтобы ободряюще потрепать по волосам. — Сегодня отдохни, как следует, завтра Берегонд расскажет тебе, в чём будет заключаться твоя задача.       Кивнув в знак того, что разговор окончен, Фарамир направился к дверям казармы, но на пороге остановился, обернулся, точно вспомнив о чем-то. Налмир в это время вновь наклонился над чаном с водой, сбросил с себя нательную рубашку и смывал с шеи и плеч пот, выступивший после недавнего поединка. Взгляд Фарамира невольно скользнул по обнаженной спине юноши, и слова, которые он собирался сказать на прощание, тут же замерли у него на губах от увиденного. Спина молодого человека была вся исполосована глубокими, неровно зажившими белесыми рубцами, которые остаются от нещадных, рвущих плоть ударов кнута. Фарамир сглотнул, ещё раз кинул быстрый взор в его сторону, чтобы убедиться в правильности своих выводов, после чего окликнул юношу: — Налмир, откуда у тебя на теле эти ужасные шрамы? — как можно спокойнее осведомился он. — Шрамы? — молодой человек невозмутимо посмотрел на своего командира через плечо, одновременно вытирая полотенцем влажные волосы. — Я же рассказывал вам, что на мою деревню в самом конце войны напали орки. Они считали себя в ней полноправными хозяевами, а я не очень-то хотел с этим мириться. Их главарь приказал избить меня бичами, чтобы научить покорности, — Налмир криво усмехнулся. — Но, как вы наверняка уже успели заметить, это не особенно помогло.       Фарамир слушал, с каким нарочитым равнодушием мальчик рассказывает о перенесенных им мучениях и чувствовал, как кровь закипает в жилах от ненависти к восточным захватчикам, столько лет подряд творивших страшные преступления на его землях. Он на мгновение представил, какую боль и унижение пережил этот ещё почти ребёнок — по его расчетам Налмиру тогда было не больше семнадцати. Фарамир невольно поморщился от отвращения к возникшему в голове зрелищу. — Мне очень жаль, Налмир… Правда, — тихо выговорил он, не зная, что ещё можно сказать в его положении. — Не стоит, — отрезал молодой человек и быстро накинул на плечи рубашку, спрятав под тканью следы орочьих издевательств. — Мне не нужно вашей жалости. В конце концов я смог выжить, а после того, как они выкинули меня на дорогу избитого до полусмерти, то, что я сейчас стою перед вами, можно назвать большим чудом. Многим моим соседям и знакомым повезло гораздо меньше.       Налмир резко замолчал и закинул мокрое полотенце на стенку чана, затем сел на каменную скамью, стоящую неподалеку. Фарамир, помедлив немного, опустился рядом с ним. Он не хотел терзать мальчика болезненными воспоминаниями, коих в его душе накопилось ещё больше, чем ему представлялось, но и просто так уйти, оставив наедине с разворошенными как пчелиный улей, чувствами, тоже не мог. — Как тебе удалось спастись? — прервал, наконец, затянувшееся молчание Фарамир. — Меня подобрал крестьянин из соседней деревни, у которого как раз пряталась моя мать. На руках отнёс к ней, потому что сам передвигаться я был не в силах. Она хорошо разбиралась в травах и снадобьях и сумела поднять меня на ноги. Проваляйся я в грязной канаве чуть больше, и раны бы загноились и воспалились так, что даже самый искусный целитель не смог бы меня выходить. — Значит, вы успели покинуть деревню до того, как в неё вошли орки, — заметил Фарамир. — Но потом ты решил вернуться. Почему? Налмир сжал согнутые в локтях руки в замок, так что костяшки на пальцах побелели. Опустил голову и долго смотрел на пол у своих ног, не произнося ни слова. — Не хочешь говорить? — мягко спросил его Фарамир, едва сдерживаясь от желания вновь дотронуться до юноши, погладить по голове, как маленького, чтобы утешить. Но останавливал себя, осознавая, что Налмир снова воспримет его жест как столь ненавистную ему жалость к себе. — Из-за девушки, — севшим голосом откликнулся, наконец, молодой человек. — Она осталась в деревне. Фарамир еле кивнул — стоило догадаться, что могло вынудить юношу с таким горячим нравом рискнуть всем на свете и броситься в пучину смертельной опасности. Только первая любовь, возможно, самая чистая и самая светлая, заставляющая совершать невероятные по своему героизму подвиги и идти на отчаянные безумства. — Она была тебе очень дорога, — даже не спросил, а утвердительно закончил за него Фарамир. — Мы с Эмелин жили на соседних улицах, вместе выросли и собирались пожениться. Думаю, этого достаточно, чтобы вы поняли, насколько она мне была дорога, — Налмир закрыл лицо ладонями, он изо всех сил старался держать себя в руках, но через какое-то время плечи его всё же вздрогнули от глухих рыданий. — Ничего не вышло: они нас обнаружили. Я должен был спасти её — ценой своей свободы, ценой жизни, любым другим способом, но я не смог. Я не смог, командир… От несчастного вида юноши, вынужденного заново переживать самые страшные дни его совсем ещё недолгой жизни, внутри Фарамира всё перевернулось: — Ну, мальчик, перестань себя винить, — он всё же решился опустить ладонь на подрагивающее плечо молодого человека, успокаивающе его поглаживая. — Что ты мог сделать один против целого отряда безжалостных тварей? Ты и так проявил мужество, на которое способен далеко не каждый. — Что толку, если у меня всё равно не получилось вытащить Эмелин из этого кошмара? — Налмир поднял голову, смахнул предательски зацепившуюся за ресницу слезу. — Они, вероятно, посчитали весьма забавным расправиться со мной у неё на виду. Я до конца своих дней буду видеть перед собой её полный немого ужаса взгляд, её огромные, синие, как залив Бельфаласа глаза… Последнее, что я помню, — это то, как они уводили её, я не знаю, куда, не имею представления, что они с ней сделали. После войны я пытался отыскать хоть какие-то сведения, найти тех, кто мог её видеть, но тщетно. Скорее всего эти твари убили её, как и многих, но я по-прежнему питаю призрачную надежду, что Эмелин каким-то чудом, подобно мне, уцелела, — он закусил губу, горько усмехнулся собственным словам. — Глупо с моей стороны так думать, верно? — Хочешь, попробуем узнать, что стало с твоей невестой? — тихо спросил Фарамир. — У меня больше возможностей, я могу помочь… — Не нужно, господин, — слишком поспешно отверг предложение юноша и даже немного отодвинулся от своего командира. — Вы и так очень много для меня сделали. Даже сейчас, вместо того, чтобы заниматься собственными делами, коих у вас предостаточно, вы сидите со мной и слушаете старые истории из моего прошлого, которые вас и вовсе не касаются. Не хочу отнимать у вас еще больше времени. — Не касаются, говоришь? — переспросил Фарамир, ощущая, как решительный отказ Налмира от его помощи, подобно острому лезвию оцарапал сердце. — Ты всерьёз считаешь, что мне нет до тебя никакого дела? Что я беспокоюсь о тебе лишь потому что обещал королю дать свою защиту или из желания потешить своё самолюбие? Если ты до сих пор не понял, я скажу тебе прямо: ты стал мне очень дорог, мальчик, и мне невыносимо наблюдать за тем, как ты страдаешь. — Простите, господин, я и не думал задеть вас своими словами, — потупил взгляд Налмир, вероятно, пристыженный ответом своего командира. — Мой опыт подсказывает мне, что быть кому-то должным — тяжкая ноша. А я перед вами в таком долгу, что и целой жизни не хватит оплатить его. После всего что я сделал, вы вправе были отдать меня под суд или выбросить на улицу как собаку, но вместо этого заботитесь обо мне как о родном. Однако я до сих пор не вижу причины, по которой вы так выделяете меня среди остальных. — Прежде всего перестань думать, что ты мне обязан отдавать какой-то тобой же вымышленный долг, — с коротким вздохом ответил ему Фарамир. — История с Умранадом давно осталась в прошлом, я знаю, что ты раскаялся в содеянном, и этого довольно. Что же до всего прочего — мы не всегда хозяева своим чувствам и не выбираем тех, кто по тем или иным причинам становится нам дорог. И не вини себя ни в чём, ибо чувство вины разрушительно по своей природе. Оно мучает нас, иногда годами, но не позволяет исправить ошибки прошлого, а лишь препятствует жить настоящим и смотреть в будущее. Поверь, я знаю, о чём говорю.       Налмир ничего не ответил, лишь продолжил пристально разглядывать свои сапоги. Фарамир выдержал недолгую паузу, чтобы затем вновь повторить заданный ранее вопрос: — Так ты позволишь тебе помочь? — Я же сказал — не нужно, господин… — Ты упрямее харадримского осла, Налмир! — в сердцах воскликнул Фарамир, явно не ожидая подобного ответа и досадуя, что никакие уговоры и увещевания не сумели сломить упорство его подопечного. Налмир усмехнулся краешком губ, посмотрел на своего командира блестящими в полумраке казармы глазами: — Вы говорите в точности как мой отец, — неожиданно выдал юноша. — А ещё он часто повторял, что я могу вывести из себя даже многовековой дуб. — И был совершенно прав. Видно, нелегко ему с тобой приходилось, — Фарамир осёкся, понимая, что своими словами непредумышленно приблизился к тонкой и острой грани, однако Налмир ничем не показал, что подобный разговор ему неприятен. — Да, нелегко, ибо нравом я пошёл в мою матушку. Она была вспыльчива и своевольна, никогда не желала уступать, но вместе с тем я не видел никого, кто умел бы любить так, как она. Когда отец погиб, мать не нашла в себе сил жить без него, — молодой человек улыбнулся печальной улыбкой. — А вот мой отец, напротив, всегда был сдержан, полагал, что нельзя давать волю своему гневу ни при каких обстоятельствах. В этом вы с ним чем-то похожи, господин. От сказанной юношей фразы у Фарамира перехватило дыхание: меньше всего он ожидал услышать от Налмира нечто подобное, а мальчик тем временем продолжал всё так же грустно улыбаясь: — Многое бы я отдал, чтобы иметь хотя бы долю вашего самообладания и терпения. — Владеть собой нужно учиться всю жизнь, мой друг, — мягко откликнулся на его признание Фарамир. — И это умение даётся столь же нелегко, сколь искусство боя на мечах или стрельба из лука. Но ты научишься, если захочешь.       Они провели ещё какое-то время в полном молчании, погруженный каждый в свои собственные мысли, затем Налмир встал на ноги, поднял с пола брошенную тунику и плащ: — Вы говорили, сегодня я могу отдохнуть. Я хотел бы поехать в город. — Снова пойдёшь бродить без дела по тавернам? — глянул на него исподлобья Фарамир. — Нет, господин, хочу покататься верхом по берегу Андуина. Вода всегда действовала на меня благотворно. Я же родился у моря. — Иди, если хочешь. Юноша застегнул ворот плаща, направился к дверям казармы, обернулся на пороге: — Я видел в конюшне молодого жеребца, которого вы пару дней назад объезжали. Это сын Янтаря, верно? Он очень на него похож. — Да, Янтарь оставил после себя хорошее потомство. Налмир переступил с ноги на ногу, словно желая что-то сказать, но никак не осмеливаясь или не находя нужных слов. — Чего, мальчик? — подбодрил юношу Фарамир, отметив про себя его замешательство. — Вы позволите мне его взять под седло, господин? — Возьми, — кивнул ему головой Фарамир после короткого молчания. — Только помни, коню всего три года, его совсем недавно начали подъезжать, а нрав у него такой же горячий, как у его отца. Постарайся не сломать себе шею. — Не волнуйтесь, я хорошо езжу верхом.       Оставшись в стенах казармы один, Фарамир долго сидел на каменной скамье, погружённый в свои мысли. Рассказ Налмира о случившемся в деревне Бельфаласа никак не давал ему покоя.