Осколки

      Фарамир стоял вполоборота у окна в своих рабочих покоях и молча слушал, что говорил ему Берегонд. С неделю назад он принял непростое решение — несмотря на просьбу Налмира не предпринимать никаких действий, чтобы найти сведения о пропавшей в горящей деревне невесте, он всё же дал указание своему верному помощнику и нескольким следопытам отправиться в то место, где раньше стояло сожженное орками поселение, и выяснить о случившемся всё, что можно было узнать спустя столь долгий срок. Вести, принесённые Берегондом, оказались неутешительными — девушка по имени Эмелин погибла спустя несколько дней после неудавшегося побега. Об этом сообщил один из выживших жителей деревни, которого следопытам хоть и не без труда, но удалось отыскать.       Когда старый гвардеец закончил свой невесёлый рассказ, Фарамир тяжело вздохнул и устало потёр лоб рукой. Исход расследования, проведённого его людьми, оказался вполне ожидаемым, но, вероятно, передавшаяся ему от Налмира горячность и отчаянное желание найти Эмелин живой, зажгли в его сердце слабую надежду на чудо. Теперь же даже ему, прошедшему сотни кровавых битв и видевших своими глазами страшные разрушительные последствия войны, было невыносимо трудно вновь столкнуться с жестокой действительностью. — Мы ведь с самого начала понимали, что так оно и будет, Фарамир, — сказал своему командиру Берегонд, видя, как новость о гибели девушки печалью отразилась на его челе. — Мальчик мог верить в её счастливое спасение, потому что ещё совсем юн и беззаветно влюблен, но ты-то должен понимать, что шанс получить добрые вести был очень невелик. — Значит, я, как и он, выдавал желаемое за действительное, — безрадостно отозвался на слова гвардейца Фарамир. — В какую-то минуту мне показалась, что судьба окажется более благосклонна к Налмиру после всего, что он испытал… Проклятая война, — добавил он совсем тихо.       Берегонд опустил глаза и также едва слышно вздохнул. Подобно многим солдатам, потратившим свои молодые годы на нескончаемое противостояние с беспощадным восточным врагом и увидевшим мир лишь в зрелом возрасте, ему пришлось научиться смирять бунтующее против несправедливости и жестокости сердце, но наступали и те редкие минуты, когда даже такой суровый воин, как он, становился уязвим для сострадания невинным жертвам, волей случая оказавшимся на кровавом пути совершенного зла. — В эпоху войны с Мордором судьба не разбирала, кого уничтожать, кого миловать, но мальчишку в самом деле жаль до боли в груди. Я иногда думаю: он ведь немного старше моего Бергиля. Не представляю, что бы со мной стало, если бы мой сын перенес пусть малую долю, того что довелось пережить ему.       Фарамир тяжёлой поступью отошёл от окна, проследовал к своему столу, в полном молчании опустился в кресло и закрыл лицо руками. Повисшая в комнате тишина давила на обоих мужчин как надгробная плита — ни один из них не находил правильных слов. Пожалуй, их даже и не было вовсе. — Когда ты ему скажешь? — гвардеец первым нарушил тягостное безмолвие. — Не знаю, Берегонд, — медленно и будто бы нехотя выговорил в ответ Фарамир. — Теперь я думаю о том, что, быть может, мальчику и не стоит ничего знать. Известие о смерти девушки лишь разбередит его раны, которые и так не спешат затягиваться. Всё его существо сейчас как разгорающийся огонь. А, что если, сообщив ему о гибели Эмелин, я подброшу в этот костёр ещё больше дров? — Ты и так раздул этот огонь, — нахмурился Берегонд, очевидно, удивлённый таким решением командира. — Налмир просил тебя не вмешиваться, но ты его не послушал. Поздно уже отказываться от начатого, ты обязан рассказать ему правду, какой бы горькой она не была.       Видя колебания Фарамира, Берегонд быстро преодолел разделяющее их расстояние и положил ладонь ему на плечо. Рука старого гвардейца вдруг стала такой большой и тяжелой, что Фарамиру показалось, будто бы на него разом опустилась вся крепостная стена Эмин Арнен: — Пусть бы и в самых безумных мечтах и чаяниях, которые Налмир гонит от себя, но он продолжает верить, что, быть может, однажды, встретит свою возлюбленную вновь, — голос его звучал очень твёрдо и даже жёстко. — Самое страшное для всякого человека — жить ложной надеждой, которой никогда не суждено сбыться. Освободи его от этой ноши. Фарамир по-прежнему ничего не говорил, но это молчанье было красноречивее любых слов. Глаза смотрящего на него Берегонда потемнели от едва сдерживаемого негодования: — Фарамир! — он сильнее сжал плечо собеседника, настойчиво требуя немедленного ответа. — Оставь меня одного, — единственное, что произнёс тот, отодвигая от себя тяжелую ладонь. — Ты совершаешь ошибку, — на скулах старого солдата разом заходили желваки. — Очень большую ошибку. — Пусть так. Но я не нанесу ему собственными руками ещё одной раны.       Берегонд несколько секунд сверлил командира пристальным, полным недоумения и осуждения взглядом. Затем резко развернулся и, не оборонив более ни слова, покинул залу, плотно затворив за собой двери.       Следующие несколько дней Фарамир провёл в Минас-Тирит в обществе государя, занимаясь делами королевства, но даже в беседах с Элессаром, постоянно мысленно возвращался в тот вечер в замке Эмин Арнен, когда Берегонд высказал ему, что думает по поводу сокрытой правды. По прошествии короткого времени, сомнения относительно правильности принятого им решения всё больше одолевали его, однако он по-прежнему не мог прийти к однозначному ответу, как ему всё же следует поступить.       Налмира он обнаружил в конюшне рядом с денником того самого жеребца, которого он попросил оседлать, чтобы ехать на прогулку по берегу Андуина. Юноша стоял вплотную к перегородке и осторожно поглаживал животное по широкому, украшенному белой стрелой лбу, точь-в-точь такому же, какой был у его отца. Конь в ответ приветливо фыркал, прядая ушами, давая тем самым понять, что общение с человеком приносит ему удовольствие. — Нашёл с ним общий язык? — окликнул его Фарамир, после того как, оставаясь незамеченным, несколько минут наблюдал представшую его взору картину. Налмир обернулся на голос и убрал руку от головы лошади. Фарамир слегка улыбнулся ему но не получил никакой реакции в ответ. Лицо юноши оставалось неподвижным, словно маска, а его серые глаза, как показалось Фарамиру, похолодели. — Это было несложно, — отстраненно, почти равнодушно отозвался он. За этим кратким ответом ничего не последовало. Налмир продолжал неподвижно стоять возле денника, вытянувшись подобно струне, только правая рука его, спрятанная под полой плаща едва заметно дрогнула. — Я искал тебя, хотел узнать, как твои дела, — Фарамир мгновенно почувствовал перемену в поведении юноши. — Берегонд уже рассказал тебе о предстоящем походе? — Да, господин, — столь же односложно бросил Налмир ледяным тоном, от которого тотчас стало не по себе. Фарамир попробовал приблизиться, однако стоило ему сделать лишь пару коротких шагов, как юноша мгновенно отшатнулся назад, точно так же, как той памятной ночью в подожжённой таверне, когда они ещё могли считаться друг другу врагами. — Налмир, что с тобой? — негромко спросил его Фарамир. — Я хотел кое-что сказать вам, господин, — по-прежнему ровно и без всякого выражения вымолвил юноша. — Я отказываюсь принимать участие в походе. Также я знаю, что в мирное время вы можете беспрепятственно, одним своим словом освободить меня от присяги. Я принял решение оставить службу в гвардии и прошу у вас позволения немедленно покинуть Эмин Арнен. Тревожные предчувствия, всколыхнувшиеся в душе Фарамира, обрели новую силу. У него почти не осталось никаких сомнений, что Налмир узнал правду. По всей видимости, не сумевший смириться с противным его воле молчанием Берегонд, в отсутствии своего господина раскрыл ему подробности поездки в Бельфалас. Стараясь оставаться спокойным, Фарамир всё же позволил себе обратиться к нему с вопросом: — Могу я знать причины такого твоего решения? — Неужели же вы не догадываетесь? — холод в глазах Налмира сменился огненной яростью, а губы изогнулись в усмешке, напоминающей волчий оскал, — Долго вы ещё собираетесь притворяться, господин? — Он неожиданно повысил голос, едва не срываясь на крик. — Я вас просил, я умолял не ворошить прошлое, не пытаться ничего выяснять. Но вы изволили поступить по-своему. Верно, вам пришлась по душе роль моего благодетеля, и вы думали, что сможете как по волшебству меня осчастливить, однако же оказались не в силах изменить волю судьбы. Когда вы собирались рассказать мне, что Эмелин мертва? — замолчал на мгновение, затем коротко, зло рассмеялся. — Ну да, точно, никогда! — Мальчик, послушай… — Фарамир протянул к нему руку, пытаясь остановить его полную болезненной злости речь, но юноша успел увернуться, не позволив к себе прикоснуться. — Совсем недавно я говорил, как восхищаюсь вами, считаю благородным и великодушным человеком, — в голосе Налмира отчётливо зазвучали звонкие нотки разочарования. — А теперь я вижу, что вам даже не хватило смелости быть со мной откровенным. Ещё вчера я бесконечно уважал вас, а сейчас мне кажется, что я вас… Он резко замолчал, так и не сумев выговорить почти сорвавшееся с губ «ненавижу», но Фарамиру и не нужно было слышать это горькое слово, чтобы понять всю бурю страстей, кипевшую в душе юноши. — Я хотел уберечь тебя от новых потрясений... Думал, может, спустя какое-то время найдется подходящий случай. Я был не прав и прошу простить меня. Должно быть, я, в самом деле, желал принести тебе хорошую весть, а не дурную. — Вы меня предали, — хлёстко, будто вынося приговор, отрезал юноша. — Это не так, — отрицательно покачал головой Фарамир, стараясь не показать, какой глухой болью отозвались в душе его слова. — Ты злишься на меня, но когда твой гнев пройдет, ты поймешь, что я никогда бы не сделал тебе ничего плохого. — Освободите меня от присяги! - Налмир, будто его даже не слушал. - Дайте мне возможность немедленно уйти.       В полумраке конюшни глаза его сверкали так бешено, что, казалось, ещё немного и от сыплющихся из них невидимых искр, она вспыхнет как сухое дерево во время лесного пожара. Молодой жеребец, ставший невольным свидетелем происходящего, исступленно заржал, и от испуга попытался пробить копытом деревянную дверь денника. Фарамир же продолжал неподвижно стоять перед юношей и смотрел ему прямо в искаженное яростью лицо. Что бы не происходило дальше, в ответе, который он собирался ему дать, Фарамир был уверен, как никогда: — Нет, Налмир, — твёрдо выговорил он, — Ты никуда не уйдешь. — Вы не имеете права удерживать меня насильно… — Если бы это было твоё обдуманное и взвешенное решение, я бы не стал препятствовать, — Фарамир протянул руку к деннику, успокаивая бушующего внутри жеребца. — Но ты действуешь, повинуясь минутному порыву — хочешь отомстить и мне, и себе заодно за то, что, как тебе кажется, опять доверился не тому человеку. Гнев рано или поздно отступит, а то, что ты успеешь натворить, находясь в его власти, останется с тобой навсегда. Налмир глубоко вздохнул, сжал руку в кулак, точно пытаясь себя успокоить, и снова разжал её. Во взор его вернулся колючий, пронзающий холод: — Однажды мне уже удалось покинуть эти стены, минуя ваши на то запреты. Что мне помешает сделать это снова? — Если попытаешься сбежать — окажешься вне закона. Этого ты хочешь? — не изменяя своему размеренному тону одёрнул юношу Фарамир. — Я отвечаю за тебя и не позволю сломать себе жизнь, едва начав строить её заново. По вызову во взгляде мальчика Фарамир понял, что слова его не достигли цели. Продолжать разговор было бессмысленно по меньшей мере до тех пор, пока он не успокоится и не придёт в себя. — Ты останешься в гвардии и продолжишь службу, — жестко, выделяя каждое слово, произнёс Фарамир, как командир, отдающий приказ своему солдату. — Таково моё решение и моё последнее слово. Разговор окончен, возвращайся в казарму.       Не ожидая подобного обращения, Налмир стиснул зубы, злясь от собственного бессилия, но перечить не посмел. Нетвёрдой походкой, с трудом переставляя ноги, он проследовал по проходу между денниками, не глядя в сторону командира.       Уже почти достигнув приоткрытых дверей конюшни, Налмир вдруг остановился и тяжело осел на пол, обхватив голову руками. Ещё мгновение спустя, всё его тело сотряслось в надрывных, глухих рыданиях. Фарамиру понадобилось несколько секунд, чтобы догнать мальчишку и опуститься рядом. Без лишних слов он притянул его к себе и крепко обнял, ожидая, что тот почти наверняка его оттолкнет, но вместо этого сразу почувствовал, как юноша неловко и будто с опаской уткнулся разгоряченным лбом ему в плечо. — Её в самом деле больше нет? — прямо спросил он командира, когда рыдания немного улеглись. — Да, Налмир, она умерла, — так же без обиняков ответил ему Фарамир. — Как это случилось? — Ты хочешь услышать всю правду? — Фарамир теснее сжал его руку. — От начала до конца? — Прошу вас, господин… — Тогда прежде всего ты должен знать, что ваш побег провалился, потому что кто-то из соседей предупредил орков о твоем появлении в деревне. Не знаю, что побудило предателя так поступить, но Берегонду рассказал об этом крестьянин, который был там и видел случившееся собственными глазами. Все думали, что ты погиб, не выдержав истязаний, так же считали и твои мучители. Поэтому они и выкинули тебя на дорогу. Пленных орки погнали в Мордор, но по пути их перехватил отряд гондорских войск, вышедший из Дол Амрот. Всех выживших сразу же освободили, — Фарамир умолк, будто собираясь с силами, чтобы продолжать. — Твоя невеста умерла за пару дней до прихода гондорцев, не выдержав голода и лишений.       Не то всхлип, не то стон вырвался из груди Налмира, едва командир закончил говорить - он невольно дёрнулся было вперёд, но Фарамир, точно предвидя его движение, ещё сильнее стиснул юношу в своих объятиях: — Тише, мальчик, тише, — одними губами прошептал он. — Теперь ты понимаешь, почему я сомневался, стоит ли говорить тебе всю правду. — Мне хочется умереть, — еле слышно пробормотал Налмир и отнял от себя его руки. — Лучше бы вы позволили людям Умранада меня убить. — Нет, не говори так. Каждому, кто был на этой войне пришлось пережить собственное сражение. Ты очень много потерял, но, главное, как бы не старались слуги Саурона, они не смогли тебя сломить. — Ради чего мне жить, господин? — почти без надежды обратился к нему юноша. — Ради себя самого. Ради памяти Эмелин и твоих родителей. Они бы не хотели видеть, как ты страдаешь и желаешь себе смерти. Может тебе пока трудно в это поверить, но однажды даже на самых страшных руинах вырастут и распустятся цветы, Налмир. Молодой человек не ответил, вытер рукавом туники не до конца высохшие слёзы: — Я бы очень хотел съездить в Бельфалас, я не был там с тех пор, как кончилась война. Господин, прошу, отпустите меня на несколько дней, обещаю, я вернусь. — Можешь ехать сегодня же. Налмир благодарно кивнул и медленно поднялся на ноги. Через несколько минут он исчез в дверях конюшни, а Фарамир ещё долго сидел, прислонившись спиной к тёплому дереву денника, и слушая успокаивающее фырканье лошадей.