Простые вещи

Дин любит касаться людей. Дин любит трогать людей, Дин любит быть шумным, любит быть умным, Дин любит быть в центре внимания, потому что Дин любит себя. Логика его решений всегда проста - Сэм пользовался ей столько, сколько получалось скрывать пренебрежительную улыбку. Все время, которое они не тратили на вытаскивание друг друга из разного по текстуре и консистенции дерьма, они тратили на перепалки и выяснения отношений. Это всегда было что-то о том, что один был плохим и правильным, а другой был нормальным и неправильным, они всегда не умели быть похожими друг на друга, думая по разному, руководствуясь разными причинами в одних и тех же ситуациях. Если их выбор в чем-то совпадал, это было удивительно, и, скорее всего, не являлось истиной хотя бы для одного из них. Дин говорил, что если бы они не были семьей, их встречи заканчивались бы мордобоем каждый чертов раз. Встречи заканчивались мордобоем и тогда, когда они об этом помнили. С памятью было сложнее. Сэм помнит все из этого - Дин, для которого касаться кого-то - также естественно, как дышать, как каждый раз, на грани этого "Я собираюсь сдохнуть, сейчас я скажу тебе что-то, что можно сказать только в такой ситуации", Сэм помнит, как руки брата сжимались сильнее, как он сам, каждый раз готовый умереть, лишь бы не видеть, не слышать, не знать... С памятью и правда было слишком сложно. Он понимал Дина слишком хорошо, особенно хорошо именно потому, что понимать не хотел. Дин любит трогать - Дин трогал его чаще. В двадцать это становиться проблемой - личное пространство, привычки, два года на вольном выпасе. Это становиться проблемой, нарастающей, как снежный ком. Трогать, чтобы знать, что кто-то рядом. Трогать, чтобы обозначить себя. Трогать, чтобы не отпускать. В какой момент это становиться "Трогать, чтобы трогать", Сэму не понятно, сначала он бесится, и случаются и удары, и тычки и ссоры, примерно до того, как случается мертвый отец. Если бы у них не было друг друга, они сдались бы еще до старта. В двадцать четыре это стало необходимостью. Потребностью, в которой Сэм отказывался себе признаваться. Тайным страхом, тайным от самого себя, от своего отражения в зеркале, от собственной тени, ты человек, ты живой, тебе не нужно это нездоровое желание удостовериться, что ты не один, что ты сам не мертв и не умираешь, что здесь есть кто-то. Что здесь есть именно он. Сэм цепляется за Дина неловко и осторожно, каждый раз бьет себя по рукам, придумывает мантры, медитации, техники расслабления и концентрации, но приходит Дин, хлопает по плечу, и это работает гораздо лучше. Эта зависимость болезненная, перманетно воспаленная, эта зависимость как бензиновое пятно, что расползаясь по водной глади невидимой, но непроницаемой пленкой продолжала дистанциировать Сэма от всего, что он считал нормальным и адекватным. Он сдается тогда, когда Дин, проклятый страхом Дин прячется в его руках, Дин, плачущий, не похожий на себя до боли, до истерики, комкает его футболку и тихо, но бесконечно что-то шепчет. Сэм сдается, потому что в тот момент был уязвим сильнее, чем наблюдая динову смерть больше сотни раз подряд - смерть, то, что он мог понять. Страх - то, что отняло у Дина самого себя. Сэм помнил, до мелочей, до каждой последней детали все из своих ощущений, отчаянное желание защитить, спрятать, спасти, плевать какой ценой, собственной нормальности? Плевать. Ему было плевать. Ему было плевать день, маленькую каплю времени в чертовом море их жизней, но он продолжал платить цену за эту слабость каждый из прожитых дней. Дин любил быть шумным, любил быть самым умным, самым правильным, Дин любил быть в центре внимания, потому что Дин любил себя. Сэму не оставалось ничего, кроме как воспринимать все это, как должное, и тоже любить Дина. Когда кроме последнего у него ничего не остается, он признается, что все это, на самом деле, никогда не было так ужастно, как ему хотелось думать. Потом, он, конечно, проклинает себя за эту мысль и неумение читать между строк - у Дина над головой точно горела надпись большими пылающими буквами "Добро пожаловать в ад", но Сэм никогда не был в аду, а в то время, по всей видимости, и вовсе разучился читать. Ад начинается там, где Дин, вернувший себе себя и старые привычки, трогает людей, находится в центре внимания, где он шумный, умный, радостный, а Сэм сжимает руки на стакане с виски и проклинает себя мысленно, но так громко, что уши отдаются оглушающим звоном. Сэм носит все из своих секретов с собой. Жаль только, что унося их с собой на тот свет, на том свете их нельзя и оставить. К жизни они возвращались вместе с ним. С его душой, если быть совсем уж омерзительно честным. А потом все конечно заканчивается мордобоем. *** Все меняется резко, тогда, когда они, выясняя кто из неправ больше, тогда, когда дьявол буквально следовал за ними по пятам, слишком напряженные и нервные в пылу драки, умудряются остановиться. Сэм помнит все до детали - ноутбук, полетевший со стола, собственную рассеченную бровь, кровь стекающую по лицу и ее вкус во рту - не тот холодный привкус, что бывает обычно, а горячий вкус злости и ярости, газовый привкус отчяния и сладкий осадок из чужой боли - где-то недалеко валялось нормальное оружие, но Дин нависал над ним с поднятым кулаком, капал на него собственной кровью - из секундой ранее разбитой губы. Не первый подобный мордобой в их истории. Первый, в котором они не смогли остановиться после пары искренних ударов, но остановились так, заляпывая кровью окружающее пространство. Срываться на близких - самая естественная вещь в мире. И лучше бы миру таким не быть вовсе. Это проскальзывает во взгляде - доля секунды злость, доля - осознание, три доли на обдумывание и осмотр, пять на вывод. Полминуты на тяжелое дыхание, выключение инстинктов и выключение головы и все зазря. Кровь капает Сэму на лицо, и взгляд брата пьянеет, Сэму не нужно слов или большей картинки для анализа, он неотрывно смотрит на Дина не чтобы не пропустить действие, а просто потому что должен действительно узнать. Но проходит еще пять секунд, и вместо знания, Сэм получает отчетливый, отчаянный страх, и Дин вскакивает и они продолжают быть напряженными, нервными и злыми, только направлены теперь вовнутрь. Это не последняя их драка, но последняя, в которой Сэм проигрывает. *** Они выходят из больницы через пару дней, и в спину им естественно, кричат врачи. Смысла уходить из больницы особенно нет - Бобби будет орать не меньше и самостоятельно ставить капельницы, но Дину хочется вредной еды, и он ультимативно сообщает, что не намерен оставаться - Сэм тянется следом. Сэму хочется больше спать, чем куда-то идти, но разделяться сейчас, когда снаружи хитрая древняя ведьма, а внутри полный упадок нельзя было совсем. Совсем. Совсем. Не получалось совсем ничего. И они все ещё были больными. И они все ещё не пришли в себя. "Минимум три недели" - Бобби вариант какой-то магический витаминный коктейль, Дин изменяет телевидению с чисткой оружия, а Сэм пытается разобрать хоть что-то из того, что написано в интернете, но держать глаза открытыми тяжело. Они понятия не имели, что случилось. Даже отдаленно. И Бобби не знал тоже, и книги молчали, и интернет только путал, запугивал, подкидывал варианты, но все - не те. - Это мог быть джинн, - подтягивается на третий день Дин, - даже если допустим, он поместил нас в одну реальность... - Мог быть, - соглашается Сэм. - Идиоты, - возвращается с кухни Бобби, с новой порцией своего варева, - кровь ваша у вас. К тому же никаких признаков яда. - Нестандартный джинн. - Ведьминских мешочков тоже нет. - Ищите лучше, - подбадривает Бобби, раздавая им стаканы с чрезмерно вонючей желеобразной массой. Чтож. Было и хуже. *** Или не было? Ночью Сэма ломает и почти трясет, ему кажется что планета вращается вокруг него, а не своей оси, Сэму кажется, что пахнет кровью и потом, и болью, и страхом, ему кажется, что он кричит, и это явно не ацтекское зелье, которое они пили днём, это, это, о, оно пахнет пылью и пустыней, холодом и зноем, плесенью и тьмой. Сэм не может встать, не может двигаться, не может открыть рот, он даже не может молиться. Мир сходит с ума. Сэм сходит с ума. Что-то где-то горит. Что-то где-то не так. Он слышит хрип со стороны, где был Дин и его кровать. Он не может обернуться, помочь, сделать что угодно, он не может даже спросить, не может позвать на помочь, он может только лежать и видеть, как мир хаотично мечется вокруг, как тени сбегают, а на их месте вырастают новые, по три штуки, наблюдать, как кружатся свет и тьма. Это старые твари, потому что у них новые трюки. Дин хрипит, его дыхание не слышно за звоном в ушах Сэма, Дин где-то там, где-то там, где-то там... И Сэм просыпается посреди леса. Светло. Сэм напряжённо вслушивается - лес звучит как лес. В ушах уже не звенит, тело на проверку двигается. В карманах телефон, зарядка, нож, бумажник и почему-то чек за кофе. Чек знакомый, недавний, Винчестер напрягает память, хмуря брови. Кофейня у секонда. Перед походом к профессору религий. Больше недели назад. Почти две - телефон подтверждает мысль, и опровергает логику - четыре утра, и так светло быть не могло. Сэм навскидку ощупывает дерево. Трогает, нюхает. Достает нож и аккуратно ковыряет дыру в коре, чтобы отшатнуться слишком резво - это чёрное дерево и белые (почему трупные, почему) черви. Он не хочет копать землю. Он не хочет. Он не хочет, но опускается на колени и роет руками. Откатываться дальше некуда, Сэм отползает и падает рядом, на жизнерадостную рыжую листву начала осени. Иллюзия или нет, но сколько их там. Сколько их там?.. - Чего ты хочешь от меня? - тихо спрашивает он. Тень появляется из-за дерева, она тень, не Дороти, не дом, не тьма. Она тень. Появляется, смотрит, трясется, приближается и меняет форму. Сэма трясет от страха, трясет от вида, трясет от осознания того, что он стоит на чертовых трупах, которых тут должно быть ну никак не меньше тысячи. - Хочу, - шепот раздается внутри сэмовой головы, - отчаяние. - Зачем? Он заставляет себя смотреть. Он заставляет себя видеть. - Отчаяние, - и в шепоте он узнает триумф, - стоит дороже твоей жизни. Отдай мне его. - Как мне сделать это? Он не сдается, нет. Нет. Но чтобы выжить Сэм готов плыть по течению. - Возьми свое. Возьми и я уйду. Я отпущу его. Так вот где была звёздочка. - А меня? - А что есть ты, - спрашивает тень, все больше сливаясь с пространством, - без своего отчаяния?.. если ты узнаешь, то ты мне не нужен тоже... А потом мир снова сходит с ума и танцует буги-вуги, и у Сэма кружится голова, и черви выпадают из щели в дереве, а мертвые лезут из-под земли, и птицы летят по спирали вниз, летят прямо в Сэма, прямо в Сэма, прямо в Сэма, пока он не открывает глаза. В номере мотеля и вокруг тихо, и мир вернулся к привычным параметрам, и пахнет ещё немного кожей, но больше оружейным маслом и виски, которым они с Бобби запивали плохие сны. Только Дина рядом нет. Это оказывается довольно просто - потеряться в том, что видят твои глаза. Сэм обходит номер, будит Бобби в соседнем, Сэм звонит на мобильный и оператор говорит, что связи нет, а Дин просит оставить сообщение, и Сэм все ещё слаб, и в ушах снова звенит, только от злости и ярости, немного от страха, больше всего, от желания что-то сделать. Сэм объясняет Бобби новые вводные, потом интернету, потом себе. И не становится легче. Не становится легче, становится хуже - они ничего не могут сделать, и адреналин уходит, оставляя за собой противную дрожь в руках и головокружение. Сэм пытается найти точку опоры, хватаясь за стены и столы, но Бобби ругается и насильно укладывает его - Сэм бороздит интернет с телефона. Это старые твари, это старые твари, если им приносили жертвы, то этим жертвам не меньше тысячи лет, что они могут, что они смогут, последний раз им потребовалось два архангела, а сейчас их всего?... Отчаяние - слишком непонятная, количественно неизмеримая величина. Боги, демоны, дьяволы, смерть и жизнь, любовь и война, катастрофы и благословения, рождения и жертвы, жертвы, жертвы, жертвы... И правда, что от него останется?