Простые вещи

Чертова гребанная жара, это явно пустыня, но если Дин верно помнит по Аризоне, в пустыне ночью должно быть хотя бы прохладно, если не холодно. Очень, очень жарко. Он снимает футболку, кое-как завязывает на голове (просто чтобы не потерять, если он верно помнил по этим ночным променадам вовне своей постели, вещи остаются теми же), на пробу пинает песок ногой (конечно, без обуви, зачем тебе обувь в пустыне, Дин Винчестер?), потирает лоб, но это, естественно, не помогает. - Что на этот раз, твою мать?! Давай, вылезай, сука! Покажись! В абсолютной тишине собственный крик кажется насмешкой. Лёгкий ветер, гоняющий мелкие песчинки звучит вообще как издёвка. Дин знает, что тварь его видит. Тварь его чует и играет - а что им, тварям, ещё остаётся. Пытается понять, почему именно они, и они ли именно. Сэм думает, что тварь древняя и забытая. Сэм думает, что тварь сильная и сложная, потому что кто ещё кормится в летнее солнцестояние. У Сэма что-то не сходится, и сходится не может - Дин чувствует тварь иначе. Как что-то чужое и инородное. Как что-то, чего не должно существовать. Как что-то, что не имеет какой-либо цели, потому что все, что они знают о ней не имеет вообще никакого прикладного смысла. Они не могут найти тварь, потому что у твари ещё нет имени, ещё нет определения, ещё нет естественных врагов... - Ты вернулся сам, - шепчет она ему в спину. Он оборачивается и успевает, о да, он успевает - это все ещё она, малышка Дороти, - я не звала тебя. - Да, я же пиздецки люблю ночные приключения, - огрызается он, - я вернусь и найду тебя там. И я тебя убью. Она смеётся мягким, почти ласковым смехом. У Дина нет оружия, и это бесполезно, но у него хотя бы есть руки - он делает шаг навстречу. Дороти продолжает смеяться, только из-за его спины. Снова. - Верни меня назад. Она смотрит все больше изучающе, все больше покровительственно, так смотрит мать, так смотрит мать... - Я не звала тебя. Ты вернёшься, когда поймёшь, зачем ты пришел. - Слушай сюда..., - он спотыкается, потому что она изчезает, легко, также, как и появилась, - Сука! Ебанная сука! Он остаётся так - в жаркой, ужасно жаркой пустыне, наедине с собой, футболкой, завязанной на голове, полной дерьмовых идей, и удушающей злостью. Когда знаешь, о чем надо думать, думать откровенно не хочется. Дин не хочет - он ходит кругами, пытается лечь на песок, но почему-то лёжа песок оказывается более горячим, чем стоя. Дин бежит, и даже знает, что бежит от самого себя. Оказывается, это очень легко признать - тварь может быть права. В любом другом случае, он лежит в своей постели и видит дурной сон, а следовательно проснется рано или поздно. Рано или поздно он узнает зачем. А потом найдёт и убьет тварь. Иначе быть не может. Выход все ещё там же, где его быть не должно - Дин спотыкается на песке о песок и падает на спину, и на этот раз ему не так жарко, поэтому он на всякий случай не шевелится. Оказывается, тут есть звёзды. Больше, чем он когда-либо где-либо видел. И он смотрит. Смотрит и видит себя, такого же далёкого, маленького и изначального ложного. С ним всегда было что-то не так, он ведь знал. Может, не хотел верить в то, насколько. Может, верить просто было нельзя. Ему кажется, что он растворяется в бесконечной пустыне и в бесчисленных звёздах, ему кажется, что он падает, долго и глубоко, прямо оттуда, где не знать, делать вид, что не знаешь, не видеть и не замечать было правильно и легко. Он удушающе зол. Он парализующе зол - такие моменты, предшествующие особенно жестокому убийству. Дин не знает, кто умрет сейчас. Даже не знает, что, но чувствует это остро - его собственный нож копошится в его собственной голове, отсекая, вырезая наживо все возможности побега. Иногда происходят вещи, с которыми жить нельзя. И тогда надо или исключить эти вещи, или сделать все, чтобы от них избавиться. Дин вспоминает то, что как он был уверен, забыл. Ему хочется обвинить - мир, ангелов и демонов, отца, мать, себя, Сэма, в конце-концов, но у него не выходит - звёзды также бездушно пялятся на него, пока он страдающе пялится на звёзды и искренне надеется на чудо. У Сэма всегда были эти дурацкие фантазии о лучшей жизни. Это то, это всегда то, с чего начинается конец света. Никогда не желай. Никогда не загадывай. Никогда не рассчитывай. Никогда, никогда, никогда не... *** Сэму четырнадцать, его волосы больше торчат в стороны, чем соответствуют его характеру. Пай-мальчик с хитрыми глазами и растрёпанными волосами, у Сэма хитрые глаза. У Сэма всегда появлялись друзья, кажется, он запоминает людей как целая малолетняя база данных, он знает что и как сказать, он знает когда уйти, он знает людей. Единственный, кто не принимает его - Джон. К Джону Сэму не подобраться, хоть он и честно пытается, и подбирает ключи, и пробует раз за разом. Дин не понимает отца, задаёт вопросы, но не получает ответов, или только те, в которых много слов и никакой информации. Дин не понимает отца - Сэм умный, забавный, знает очень много странных вещей, которые вычитывает в бесконечных книгах, а ещё Сэма можно отправить за едой, когда лень выходить из дома. Когда Джон уходит, Сэм говорит: "А что, если бы мы были нормальными?" Это один из тех вечеров, когда он снова вернулся от кого-то из своих новых друзей, насмотрелся семейных идиллий, пытается понять мир. Дин отвечает жёстко, может быть жестоко, Дин говорит, что у них нормальная семья. Говорит, что кто-то должен заниматься тем, чем занимаются они. Что это такая же работа, как любая другая, и вообще, дети дальнобойщиков в принципе родителей не видят. Говорит, что то, что у них есть, это очень, очень много. Сэм хмурится в ответ и просит Дина представить. Представить, как они живут где-то в пригороде, не мотаются по штатам, не ночуют в мотелях. Говорит представить мамин пирог, собаку, камин, бабушек и дедушек на рождество. Просит представить, как им есть кого приглашать на школьные выступления, перед кем оправдываться за "F" по химии, представить, что кто-то из любит просто так, не когда они рискуют своей жизнью, бросаясь на тварь в десятки раз сильнее их. Дин говорит Сэму, что он и так любит его просто так, и если надо, готов наорать на него за химию. Сэм обижается. А Дин долго-долго думает, и представляет, и представляет, и представляет... Как это, когда тебе не нужно бороться, чтобы жить. *** Сэм делал это постоянно. Он, наверняка, не считал это чем-то нехорошим или ужасным. Тем более, навряд ли подозревал, как это прекрасно откладывается в диновой голове - каждая фантазия, каждый вымышленный "хороший", "нормальный", "здоровый" мир. Сэм не бросается обещаниями, но раскидывает свои мечты вокруг себя, и эти мечты вечно разлетаются, как чертовы пушинки одуванчика - Дин для этих мечт самая подходящая в мире почва. Это правда всегда было тяжело - Дин прикусывает губу, пытаясь не думать, не думать о том, как все могло бы быть, если бы не, но правда в том, что он думает об этом всегда. Каждый день, каждый час, наверное единственное, когда он об этом не думает, это в бою, когда адреналин заглушает все внутренние звуки. Дин устал вылезать из собственной шкуры, чтобы дать этим мечтам жизнь. Сэм хочет дом. Большой, теплый дом, с мягкими коврами и камином. Сэм хочет хорошую современную машину и новые наушники. Сэм хочет личную библиотеку и пачку кофе за пятьдесят баксов, Сэм хочет пятидневную рабочую неделю и документальные фильмы по выходным. Сэм очень хочет не ходить по барам и ночным клубам, Сэм хочет всего, что не есть Дин, но хочет этого так определенно, так радостно, что однажды Дин узнает, что хочет этого тоже. Мира, в котором Сэм счастлив. Однажды он знает, что этого достаточно, что все это могло-может-могло быть, и это хорошо - есть на ужин салаты, смотреть нудную полезную муть, не рисковать жизнью пять раз на дню, и ради этого стоит. Идти вперёд, бороться, пытаться. Дин знает, знает, что наверное, это все не его, что он всегда был от кого-то, сначала Джон, потом Сэм, ему всегда нужен был кто-то, кто знает о чем мечтать, потому что он сам, он сам ничего не знает. И Сэм, раскидывающий свои мечты вокруг, связал Дина по рукам и ногам, и как бы Дин не бежал, он не отбегает ни на фут. Он привязан к Сэму так плотно, что иногда тяжело дышать. Иногда Дин задыхается. Иногда он смотрит на Сэма и думает о том, что это возможно - быть по-отдельности. Ему сложно придумать что угодно страшнее, всегда когда Сэм пытается уйти так далеко, чтобы не вернуться, Дин пьёт и занимается чем угодно, что позволяет ему не вспоминать. Это работает только частично - Дин обнаруживает себя неспособным дышать больше минуты в любом случае не меньше пяти раз за день, но только до тех пор, пока не понимает на что это похоже. Не бросай меня, не бросай меня, что угодно, только не бросай меня - Дин зависим от Сэма. Дин ненормальный - его зависимость захватывает его целиком. Каждую его часть, все его внимание, все его мысленные диалоги. Сэм уходит далеко, так далеко, что всегда возвращается и Дин обнаруживает себя жадно всматривающимся в Сэма, выжидающим, эгоистичным, злым, снова не-обладающим. Дин ждёт новых мечт, новых разговоров, новых обсуждений, в которых спокойно, хорошо и счастливо, Дин обнаруживает себя сэмовой тенью, тенью тени Сэма и каждым из отпечатков его шагов на дороге. Дин обнаруживает себя всесильным и жалким одновременно - он не может отдать Сэма миру. Не может даже поделиться - Сэм должен принадлежать ему целиком. Дин научится делать салаты, читать книги не о древних тварях и даже лично закажет какой-то ужасающе-контрастный ковер у дизайнеров-постмодернистов, но он не отдаст Сэма миру, не позволит Сэму уйти, не отпустит его никуда и никогда. Если бы он не был так плотно привязан к Сэму, Сэм был бы единственным, кого он бы убил. Чужая жизнь - чужие мечты, чужие планы, чужие вкусы, чужая усталость в глазах - и он бежит, и придумывает что-то, пытается что-то исправить, что-то починить... Дин знает, что он идиот. А ещё он знает, что не могло. Не могло быть иначе. *** Где-то, где почти наверняка восток, начинает светлеть. Воздух становится теплее, уже только теплее, не горячее - Дин хмурится. Сука-Дороти устала терпеть - она торопит Дина, или Дин торопит сам себя? Как долго длиться самая темная ночь? Он перебирает мысли в голове судорожно, скомкано, он готов бросить все и всех, потому что не знает, сколько ещё часов жары способен выдержать, и это очень плохое незнание. Чёрт с ним, Дин готов признать что угодно за правду. И почему тогда он мог выбрать провести ночь в пустыне, где кроме песка и его самого одни только звёзды и одна только тьма? Почему, почему, почему... Потому что ему надо было побыть в одиночестве? Пожалеть себя? Исчезнуть? Признаться в семи смертных грехах одновременно и остальное - бонусом? Это репетиция ада, в который он отправится? А что, неплохой дизайн, не так уж все ужасно... Или только то, что он не помнит, потому что сделал все, чтобы не запоминать? Нет, тогда это уже бы... "Уже бы" - смотрит на него глазами Бобби, и за окном действительно светает, и Дин склоняет голову, снимает с нее футболку. - Загорал, - выдыхает он и опускается на первую попавшуюся поверхность. Он устал, ему все ещё жарко и он очень, очень, очень хочет спать, - Бобби, дай воды, пожалуйста. Любой, лучше много. - Сукин ты сын, - кряхтит Бобби, но явно адекватно оценивает ситуацию. На кровати ворочается Сэм, потом вскакивает, ещё бледнее, чем был и напряжённо вглядывается в Дина. - Загорал, - повторяет Дин, - пустыня. Дороти мразь. Было очень жарко. - Пиздец, - выдыхает Сэм и заваливается обратно, - рассказывай. Возвращается Бобби, ставит бутылку воды, садится на соседний стул, и судя по взгляду, тоже ждёт историю. Дин пьёт воду так медленно, как может, но она все равно заканчивается. - Она сказала, что я сам себя туда закинул. В принципе, ничего кроме этого она не сказала. Было очень жарко. Даже песок. Ночью, я имею ввиду. Я решил, что она хочет, чтобы я подумал о своих грехах. Сэм поднимается, ему наверное, не стоит, но Дин знает зачем. Узнает. Сэм знает. - Как она выглядела? - вмешивается в их немой диалог Бобби. - Как и в прошлый раз. Темнокожая, красивая. Одежды правда меньше было, но она была меньше минуты, ничего особо не разглядел. - Теряешь хватку, - усмехается Сэм. - Ага, - спокойно соглашается Дин, - честно, я готов убить ее ещё с леса. - Это нам не поможет, - Бобби качает головой, - вспомни что-то... Что-то необычное, особенное. Уникальное. Знак какой-то... - Бобби, я был в ебанной пустыне. Как тебе такой знак? - Как бесполезный. Думай. - Дерьмо. Ладно, - Дин честно напрягается, хоть у него и ощущение, что весь песок пустыни он унес с собой, причем в глазах, - Бобби, я хочу спать... - Хватит ныть, принцесса! После сна забудешь ещё больше! - Да не было ничего! Пустыня, звёзды, Дороти, которая смеялась надо мной, и смотрела как на ребенка! Все! - Ребёнка, - моментально успокаивается Бобби. - Ну я не знаю... Был момент, она так посмотрела... Будто она меня учит, а я, скотина такая, не понимаю. Но знаешь что? Пошла она к черту. - Мать, - говорит Бобби. - Богиня-мать? - отзывается Сэм. - Это легче. С жертвоприношениями. - Тогда что-то двойственное. - И пустыня. - Но у меня то был лес. - Двойственное. Плюс она сейчас здесь... - Ты был в лесу? - очень медленно доходит до Дина, - эта сука утащила и тебя тоже? - Эта сука была даже не сукой, а тенью, так что мы все ещё не близко к ответам. - Блять. Расскажите мне. - Нет, на сегодня хватит с вас обоих. Окажетесь в больнице - останетесь там до полного восстановления, ясно? По койкам и спать, оба, сейчас же. Сэм откидывается обратно на постель и показательно зевает. Дин поднимается. - Куда? - Бобби, ну твою же мать. Отлить, куда ещё. Понравилось мне в пустыне, водички попил и бегу обратно. Бобби поджимает губы, бросает свое фирменное "идиот", и раскладывает книги - Дин знает, что Бобби не уйдет из номера, пока они не проснутся. Может быть, они могли бы однажды. Может быть, однажды, но они смогут не бороться, чтобы жить. Возможно.