Простые вещи

Тепло. Сэм мастерски создаёт видимость того, что все ещё спит - помнит, с какой частотой надо дышать, как расслабить мышцы. Они выучились для того, чтобы выжить: шутка ли, столько раз попадать в плен, но теперь... По всем законам физики, ему не должно быть спокойно - так, спокойно - тут, но ему спокойно. Он почти планирует уснуть снова, но тихие грузные шаги. Ничего умнее, чем упасть с кровати и отползти к другой он придумать не успевает - Дин вскакивает и наставляет пистолет на дверь раньше, чем та вообще открывается. Бобби критически осматривает картину секунды три, не меньше. Сэм даже успевает встать со злополучного пола. - Мы не пили, - и это правда самое безобидное, что может прийти ему в голову. - Ну да, - вполне добродушно усмехается Бобби в ответ, - просто праздновали жизнь. Приводите себя в порядок, принцессы, мне привезли все, что нам нужно. Надо собираться. Это мелькает на краю. Свет, отблеск? Шторы закрыты. Шторы закрыты? Телефон, зеркало, лампа, верхний свет? - Сэм? - раздается со стороны Дина. - Тень. Показалось? Дин напрягается - одевается быстро, кидает в Сэма рубашкой, перетаскивает сумку с оружием. Как будто если их опять скинет в пустыню у них действительно окажется что-то из этого. Бобби наблюдает, но не вмешивается. Выкладывает свои приобретения, чертит что-то на листе бумаги, перекладывает вещи из одной кучки в другую. И он принес кофе, храни его господь, потому что Дин, о, Дин идёт за Сэмом даже в туалет. - Ты правда думаешь, что она заберёт меня отсюда? - А ты правда думаешь, что она скромна, как монашка? - Ладно-ладно. Ты уверен, что нам нужно столько оружия? Я имею ввиду, нам ещё сирийский шелк надо куда-то пихать. Дин только смотрит, но как. А потом он тоже напрягается, и сужаются зрачки. Это не блик, явно нет, но Сэм не знает что там - чистит зубы и видит Дина в зеркале. Зубной щетке приходится отправится в недолгий, но скорый полет - может быть, Дин был прав, когда заставил его запихать нож даже в рукав. Только там все равно ничего нет. - Сука. - М? - Думаешь, она знает? Что мы собираемся ее убить. Сэм пробегается по пространству вокруг глазами снова, потом пожимает плечами и возвращается к раковине. Уравнение не сходилось только в вопросе того, кто обречён на смерть в этот раз. Винчестеры против древних богов, сказка старая как мир... Кофе кислит. Это не о том, что с кофе что-то не так, это о замершем времени, мелькающих тенях, снова, опять, опять и опять - стук внутренней секундной стрелки, ты не умрёшь, когда враг стоит лицом к лицу, ты умрёшь, пока будешь ждать неизбежного. Сэм запоминает слова, которые неохотно ворочаются во рту - им неудобно. Дин бросает их на полпути, ему важнее все вот это, понятное и ясное - когда, чем, куда именно. Они оба склоняются над книгой с ритуальным кругом, Дин морщится, когда волосы Сэма попадают ему на лицо, а Сэм всеми силами пытается удержать хорошую мину при плохой игре - повернуться было бы слишком легко, пообещать что-то невыполнимое было бы слишком легко, взять и просто победить было бы слишком, вопиюще, непозволительно легко. Так не будет никогда. Каждый взгляд Дина Сэм чувствует кожей. Каждый взгляд Дина пропитывает его насквозь, это горькосладкое воспоминание - старое, забытое фото, и ты находишь его, и щиплет глаза, и в груди щемит, и дыхание спирает, и губы растягиваются в улыбке. Именно этой улыбке. Полу-счастливый полу-рыдающий полу-оскал. И тепло, больно и тепло, страшно и хорошо... *** Очень ярко. Слишком ярко. Хлорка, спирт, лекарства. Сэм сжимает зубы ещё до того, как открывает глаза. Где-то справа пахнет кожей, совсем немного кровью и сильнее всего - злостью, дымом и самобичеванием. - Дин, - тянет Сэм, кое-как разжимая зубы, - Дин. - Подожди, - больше шорох, чем голос брата, - я пытаюсь никого не убить. - Хорошо. Потом получается открыть глаза. Усилие титаническое, это похоже на прошлый раз, но не слишком, тогда больше было больно, и гораздо меньше тепло. Сэм не кутается в больничное одеяло. Бобби нет, а может, он и не приезжал никогда, в этой версии реальности все, скорее всего, было совсем иначе, не было вообще, не было ничего... А что если не было ничего? Сэм захлёбывается дезинфицированным, дезинформированным воздухом, но продолжает хватать его ртом, и находит силы, мало, но силы, чтобы вскочить Он не должен, Сэм знает, что не должен, и ноги спотыкаются о гравитацию, он почти падает, оказывается подхвачен Дином - таким же, только с огромными, шокированным глазами, и вокруг все пищит, и где-то уже слышен топот, пока Сэм смотрит, смотрит в это - туманное, сумеречное и зелёное, пытаясь сформулировать вслух то, что, оказывается, пугает его больше, больше чем... - Ты ебанулся, - шепчет Дин, - какого хрена, Сэм, ёб твою мать, что, что случилось, что опять... - Ты..., - захлебнуться окончательно или нет? Захлебнуться или нет? - ты... И все остальные слова с нулевым окончанием. И все остальные идеи с нулевым окончанием. Дин заразил его, это передается... - Я, Сэм, я, - Дин то ли пытается его подхватить, то ли пытается встать сам и оттащить Сэма обратно, то ли просто удержать от дальнейших действий, - жив, цел, никто не умер. Господи, да что с тобой... Поджимает губы. Затуманенный мозг подкидывает идеи, воспоминания, звуки, запахи, подкидывает отчаяние и страхи, боль и горечь, и кислоту, но все это не то, все это не так, неправильно, но когда было правильно... - Что ты помнишь? - давится словами Сэм, пока пот холодит спину, пока воздух становится душнее и душнее, - Дин, пожалуйста, что ты помнишь? Двери хлопают, забегают люди, Сэм повернул бы голову узнать, но он не может, становится слишком, слишком, слишком шумно, зрачки Дина опасно сужаются, и он точно зол, и он точно, точно, точно... - Придурок, - скорее читает он по эмоции, чем по голосу, пока его подхватывают. А потом Дин закрывает глаза и откидывается на подушки, как только понимает, что Сэма держат. И Сэм падает обратно, в глубину веков, молясь и надеясь, что в движении губ было больше от слова "всё", чем от слова "свет". И он шепчет в ответ про слова с нулевыми окончаниями, про истории с нулевыми окончаниями , про людей с нулевыми окончаниями, пока это не становиться единственным, что от него остаётся. Великого, святого, грязного. *** - Может, и ведьма, - пожимает плечами Дин, - может, и демон. Не удивлюсь, если окажется, что это ушлый оборотень с планеты новых тварей. - Тогда поехали собираться, - Сэм хлопает ноутбуком, и в утренней тишине забегаловки это звучит почище набата, - пока не появилось более срочных дел. - Ты за рулём, - кивает Дин, допивая кофе и подзывая официантку. Сборы, сборы, сборы. Наверное, надо было отоспаться сначала. На этот раз им повезло - на одежде нет следов сомнительного происхождения крови, да и грязи не сказать, чтобы много, но душ необходим, а потом.... Потом наступит дорога, бесконечная, пыльная весенняя дорога, туман и мерное шуршание колес, и кофе, уже не столько, чтобы не уснуть, сколько чтобы почувствовать хотя какой-то вкус помимо пыли выхлопных газов и талого снега. - Южнее, ха, - морщится Дин, закидывая сумку на заднее сиденье и падая на переднее, - почему твари не селятся во Флориде, например? Почему наш максимум южного это драный Техас? - Серьезно, Дин, - Сэм улыбается против собственной воли, - Диснейленд? - Заткнись, - улыбка отражается от Дина почти в точности, - все, я спать. Снег превращается в лужи раньше, чем Сэм успевает до него добраться - светофоры моргают зелёным, щебечут птицы, солнечный свет скользит по пространству, залезает в окна, слепит. Сэм достает солнечные очки из бардачка так, что не будит уснувшего Дина, застревает взглядом на длинных ресницах, мелких пятнышках на носу - будущих веснушках, привычно всматривается в свидетельства ровного дыхания. Мимо скользят мелкие города, деревни, леса и пустоши, реки, озера. Сэм может назвать половину из них без надписей и без карт, он читал эти указатели с тех пор, как научился отличать буквы друг от друга. Однажды оказывается, что ты помнишь в разы больше, чем думаешь: скоростной режим в разных штатах, адреса аптек, где не спрашивают рецепт, ты помнишь как останавливать все виды кровотечений, знаешь как вправить треть костей, сколько стоят патроны крупного калибра, помнишь все двадцать семь своих возможных фамилий и три номера страховки наизусть. Однажды оказывается, что ты знаешь непозволительно много, и новая информация уже не нуждается в запоминании, она просто оседает в голове, оседает как факт, принимается по умолчанию. Новое условие, бесконечные "если", ты уже не ты - сломанный компьютерный код, теперь все будет по-другому? Хорошо. Хорошо, хорошо, принято. Сэм смотрит на Дина уже, уже давно - так, пока тот спит, занят, отвлечен, не пытается умереть, не напряжён, не ждёт подвоха, потому что это подвох и есть. Сэм знает. Помнит. Уже не проклинает себя, уже не ненавидит себя. Это просто, когда очень боишься потерять. Энергии не хватает на два вида паники. Сэм подводил Дина слишком много раз, поэтому делает все, чтобы играть по условиям: никогда и никак, ни словом, ни делом, он готов выжечь все свое существо раньше, чем сойдёт с ума от тоски. И потом, думает Сэм, проезжая на неприлично высокой скорости мост через Арканзас, все это никогда не было так плохо. Он улыбается сам себе, усмехается сам себе, стучит пальцами по рулю. По крайней мере, они оба именно тут. По крайней мере, сейчас не нужно улыбаться какой-нибудь Лизе, Марго, Стефани или Каролине, как он жалок, но... *** Он борется с тошнотой. Это не про изуродованные трупы, не про похмелье, не про отвращение. Это про эмоции - ты спрашиваешь, спрашиваешь снова, потом опять, и люди каждый раз прыгают по твоим шрамам, казалось, что отболело годы, декады, сотни тысяч лет назад. Мать теряет ребенка, сестра теряет брата, муж теряет жену, следом за ними ты каждый раз снова теряешь семью, друзей, снова не успеваешь кого-то спасти, давишься чужими эмоциями заслуженно, слюна вязкая, дыхание слишком глубокое и резкое. Снова и снова, снова и снова, и снова, и снова. Сэм борется с тошнотой, выигрывая и проигрывая одновременно. Дин записывает детали, Марта Хейзельтон повторяет все, что помнит, Джеймс Хейзельтон не сводит пустого взгляда с окна, а в комнате ребенка (его больше нет, Дин, за что это знание всегда достаётся нам?), сухо и слишком чисто, ни следа паранормального, необычного, неправильного. После Хейзельтонов агенты Дин Морено и Самюэль Лопез опрашивают чету Элбонс, следом за ними Алиссию Мартинес. Последняя говорит, что ее брат видел что-то, но это не важно, поэтому приходится ехать на другой конец города и вытаскивать Альфреда Мартинеса из запоя. Люди пьют не чтобы забыть то, что они видели. Люди пьют, чтобы не бояться. - Мы поверим, - заученная фраза ложиться на язык легко. Альфред смотрит на собственные сцепленные пальцы и его трясет, неважно даже от чего больше - от воспоминаний или от алкоголя, - чтобы там ни было, Альфред, мы поверим вам. Мартинес выглядит так, будто его пытали. Возможно, действительно пытали, только он сам. И он что-то знает, это чувствуется по движениям, по взглядам, по мимике, по запаху одиночества и страха. Не такого страха, когда крадут твою племянницу, нет. Такого страха, когда ты должен был умереть три дня назад, такого, когда тебя скоро начнут мучительно пытать, буквально в любой момент. Такого страха, какой бывает когда надежды уже нет, совсем нет, а боль и тьма есть, и никто, никто не сможет тебе помочь. - Я... Элис... Я столько раз хотел забрать ее, - Альфред сбивается на шепот, - я люблю этого ребенка. Малышка Кэти... Элис..., - он прокашливается и начинает говорить чуть громче, - Элис не хотела быть матерью. Это была случайная беременность. А потом... Знаете, как бывает. Деньги, мужчина, в которого она была влюблена. Кэти была... Инструментом давления. А потом Крис устал. Уехал из города, прихватив свою школьную любовь. И я... Элис... - Что случилось, Альфред? - на удивление мягко спрашивает Дин. - Есть легенда, - мужчина замолкает ненадолго, поднимает взгляд, словно проверяет могут ли воспринять его всерьез. Сэм кивает поощряя рассказ, Дин просто внимателен, - есть легенда, что в лесу живёт ведьма, которая забирает ненужных детей. Это просто истории, которые рассказывают у костра, но Элис... Элис всегда верила во все эти вещи, ведьм, ритуалы, силы природы, астрологию... И я думаю, она сделала что-то, что-то.... - Что? - Мартинес скукоживается, сворачивается в кресле, обнимая себя за плечи. - Я не знаю, - качает он головой, - я приехал к ней, я приехал к Кэти, а там только следы на земле. Следы человеческих ног, маленьких. Черные, выжженные следы, и я пошел по ним в лес, и я ничего, абсолютно ничего не помню, - мужчина срывается на слезы, - только голос... Кэт говорила, что все в порядке... Что все в порядке, что я не должен переживать за нее... А Элис... Элис... Элис сказала, что меня не было неделю, и теперь я бесполезен, потому что полиция никогда не примет мои показания... - Вы не виноваты, Альфред, - Сэм кладет ему руку на плечо, - мы выясним, что произошло. - Я.., - Альфред поднимает влажные глаза, его лицо искажено вот этим - искренним и воспалённым, и Сэм отворачивается. Как твои раны могут зажить, если ты продолжаешь получать их в том же месте? Шрамы, ха. Роскошь дойти до шрамов в степени заживления ран они смогут позволить себе только в своих мечтах. *** - Точно не ведьма, - бросает Дин, возвращаясь с газетами, - у них была история с великим шабашем в восьмидесятых, тут чуть ли не центр американского язычества в те годы был, но потом местные чиновники их разогнали, на, почитай. Сэм скептически осматривает предложенную гору макулатуры. Дин выглядит более воодушевленным, чем был два часа назад, уходя на поиски. - Это не отменяет ведьму. - Сэм, - вздыхает Дин как-то особенно обречённо, - ведьмы - это мелкие мстительные суки, но они не питаются детьми. - Что мешает им приносить детей в жертву? - Ничего. Но их сучистость и мелкота мешает им спокойно оставлять следы своих приключений. Допустим, мы не нашли ни у кого дома мешочков только потому, что плохо искали, но следы? Зачем так выдавать себя? - Со следа и сбить. - Ага. Чтобы охотники все равно докопались. Я тоже думаю, что мозгов у них нет, но это перебор. Надо искать среди тварей. - Ищем, - пожимает плечами Сэм. Легче не становилось, скорее наоборот. Пока Дин проверял газеты, Сэм пытался объединить в систему все пропажи детей, какие упоминались в полицейских отчётах, выделяя те, где упоминались следы, - ты знаешь, что не даёт мне покоя?.. - Желание согреть теплом своего сердца целый мир? - морщится Дин, - не знаю, говори. - Почти в половине случаев полицейские пишут о том, что дети не то, чтобы из неблагополучных семей, но близко к тому. По ответам родителей, по свидетельствам соседей... Как будто Альфред правду говорил про то, что ведьмы забирают ненужных детей. Это дети, по которым не так уж и сильно скучают. - Альфред особенно, - поджимает губы Дин. - Он не родитель, но не это суть. Суть в том, что детей может быть гораздо больше. Просто о них... О них могли не сообщать. - Лучше бы ты ошибался, Сэм. Он не успевает открыть рот и возразить - Дин двигает к Сэму газеты, а к себе ноутбук и записи, проваливается в открытую полицейскую базу. И детей на самом деле оказывается больше. С восемьдесят шестого их набралось едва ли не полсотни, и это только тех, кого они нашли в системе. Город не слишком большой, но достаточно большой, чтобы число не портило ничего, кроме статистики. Лес тянется на приличное расстояние и надо искать и искать. Нужно больше информации, чем у них есть. *** Сэму снится потерянное воспоминание - он склоняет его и так и так, это детский ребус: коробка и отверстия разной формы. Треугольник не влезает в период люциферовой клетки, кружок не подходит под реальность, а в квадрат (ты был болен, у тебя были галлюцинации) влезает всегда и все, и это про поиск лёгких путей, которых на самом деле он никогда не выбирал даже в своем собственном воображении. У Сэма спирает дыхание прямо там, во сне, где он касается головы Дина и шепчет ему, что все будет хорошо, просто они научатся мыслить по другому. Сэм не дышит во все вовсе, ему не нужно больше: его пальцы замирают над виском брата, проходятся легко, так, чтобы не потревожить спящего, но остаться где-то в глубине самого сна - привкусом, дуновением южного ветра, бликом заката в отражении зеркала заднего вида. Все влезает в квадрат. Сэм разбирает воспоминание на части, прокручивает его, словно видеозапись: быстрее, медленнее, назад, следующий фрагмент. Сэм видит, но не чувствует - Дин поворачивает голову, ныряет под прикосновение, и его, диново дыхание путается в сэмовой ладони, мечется там жаром адского пламени, обездвиживает и обезоруживает - Дин открывает глаза. Дарит Сэму этот взгляд, сонный, долгий, тягучий, и Сэм хватается свободной рукой за спинку кровати - он не дышал слишком долго, он не дышал слишком давно, уровень кислорода в его крови стремиться к нулю так интенсивно, что самое время задуматься об альтернативных источниках... - Сэм, - хрипло произносит Дин, тянет руку на себя, подхватывает брата, когда тот рушиться всей тяжестью своего сидящего тела, - Сэм, Сэм... - Что?.., - шепчет в ответ Сэм, но ответов, как и вопросов, от него, судя по всему, не требуется. Дин зарывается носом ему в шею и прижимает его так крепко, что кажется, хрустят ребра. - Сэм, - снова повторяет Дин, и в его голос проскальзывает фанатичность, одержимость, и то, чему сам Сэм не успевает подобрать определение - вместо воздуха его окружает Дин - плотным запахом, хаотичными прикосновениями. горячие губы на скулах, на лбу, на веках, и Сэм открывает рот, и слишком тихо, нельзя так тихо, так не должно быть - шепчет - Дин. Просыпается в позе исполнительного солдата: лёжа на спине, руки по швам, одеяло точно по самый подбородок. Откуда-то опять пищит. Воняет больше спиртом, но хлоркой тоже, свет слишком яркий - слепит после решения задач экзистенциальной важности. Сил все ещё нет, но кажется, все равно получится подняться и найти хотя бы кнопку вызова медсестры - смыть соль и песок, поселившиеся во рту, смыть с лица горечь очередного поражения, а из головы - надежды на то, что все когда-нибудь будет иначе, но легче. Кто-то должен верить в лучшее. Кто-то делать вид, что верит, а кто-то верить, но не подавать виду, это уже не опять, а снова и снова, снова и снова, снова и снова.