Mistake

Alec Benjamin — Older EVVI — Escape Myself nothing, nowhere. — barely bleeding P!nk — Sober LANY — sad Michael Jackson — Dirty Diana TAEMIN — Under My Skin Jai Waetford — Shy Chase Atlantic — Friends Jeremy Zucker, Chelsea Cutler — this is how you call in love

«Let go and I'll hold you up» © Глядя на то, как Мэй увлечённо играла в бейсбол на школьном стадионе, её отец внутренне ликовал от радости вместе с ней. Он наблюдал, не сводя гордого и тёплого взгляда и вертя головой из одной стороны в другую. И ему так нравилось видеть её горящие от такого детского восторга глаза и непосредственную улыбку, когда она, довольная, пробегала мимо, оставляя за своей спиной один «дом» за другим. Маленькая победительница, которая несомненно была лучше всех на поле. Откровенно говоря, среди остальных девочек ей абсолютно не было равных в технике. Её удар был чертовски сильным, выносливость довольно высокой, а скорость просто феноменальной, и, к счастью, новый тренер женской команды школы «Leman» это очень хорошо понимал. На первый взгляд он был толковым парнем. Пак уже полчаса пристально и с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как тот вёл занятие. От дочери он узнал, что его зовут мистер Грейсон, и пока он ей нравился. Его работой он тоже был очень доволен. За это время тренер ни разу не прикрикнул на девочек, не позволял себе отпускать грубых слов в их адрес, а наоборот очень деликатно делал замечания, поправляя их ошибки. Он был аккуратен со школьницами, попавшими под его надзор, но при этом очень справедлив. Разве это не то, что они с Мэй так тщательно искали? А кроме высокого профессионализма он отличался ещё и тем, что, очевидно, не был дураком. Он без долгих раздумий поставил его дочь на роль капитана команды, а для неё это было огромной личной победой. Ещё недавно она из-за несправедливых обстоятельств не имела ничего и ей запрещали играть, а теперь Пак Мэй стала их главным достоянием. Неплохо. Но самое важное было то, что наконец-то большая мечта такой маленькой души была исполнена. Для Чимина видеть её счастье — самая значимая награда. У него дыхание перехватывало от количества эмоций, которые сейчас накрывали от восторга, но, несмотря на их бурлящий поток, он был совсем не способен выразить всю свою благодарность Чонгуку за этот поступок никакими словами в полной мере. Ему нравилось, что новый тренер объективно оценивал каждого ребёнка в зависимости от его физических и моральных возможностей, а не из-за достатка родителей или личных предпочтений, и это несомненно было его главным преимуществом. Он хотел посмотреть на него в деле, поэтому как только у него всё немного улеглось на работе после сложного судебного заседания, сразу же поехал в школу Мэй, чтобы это сделать. Насколько ему было известно, этот человек был хорошим знакомым Чонгука, потому и доверять ему было как-то немного проще. В глубине души он просто знал, что если этого учителя наняли по его совету, то Грейсон должен быть надёжным, и беспокоиться, по сути, не о чем. Он явно ведь проверил его на вшивость уже не один раз, потому что облажаться нет шанса ни у одного из них. Теперь в спортивных секциях частной школы «Leman» царил порядок и справедливость, ведь тот кусок дерьма, который неуважительно относился к детям, сейчас был отстранён от трудовой деятельности. Слухи быстро разошлись, и родители были крайне недовольны всем этим, так что в его интересах было уйти просто добровольно и без шума. А если нет, то разъярённый Пак уже готов был рушить его репутацию. Но, вероятнее всего, на этом карьера этого высокомерного ублюдка завершена окончательно, потому что подобное отношение к ученикам абсолютно недопустимо. Чимин, разумеется, умел решать проблемы цивилизованным путём, потому и вместо физической расправы, которую желал исполнить, выбрал всё-таки моральное уничтожение. Он бы с большим удовольствием врезал Джонсону ещё несколько раз, но приходилось держать себя в руках ради благополучия Мэй и того, чтобы не показывать ей плохой пример. В школе была такая потрясающая атмосфера после занятий. Никакой суеты, большая часть детей уже уехала по домам, а остались лишь спортсмены и их компании друзей, сидящие на пустых местах для зрителей. Это навевало различные воспоминания о собственной юности и о яркой школьной жизни. По всему полю слышны такие же знакомые выкрики со спортивными терминами; такие же дети с учебниками, сидящие на местах для зрителей; те же выпускники, которые лениво разминались в стороне и параллельно обсуждали какую-то прошедшую вечеринку, и такие же самовлюблённые и красивые девчонки из группы поддержки, которые эффектно взмахивали длинными ногами выше головы. Всё так до боли, чёрт возьми, знакомо. Наверное, даже если пройдёт двадцать лет, он всё так же ярко будет помнить свою школьную жизнь в мельчайших деталях. Слишком уж много незабываемых событий она хранила в себе, настолько много, что они до сих пор преследуют его. На удивление, из родителей здесь нет никого вовсе. В Бостоне и это было совсем иначе, там обычно мамочки атаковали всё вокруг и с восторгом смотрели на своих малышек, здесь же всем наплевать, похоже. Только лишь Пак с явной гордостью, читаемой во взгляде, наблюдает за тем, как его дочь в очередной раз делает сильный удар битой, и мяч красиво, слегка закрутившись, отлетает снова на несколько метров в высоту. Мэй радостно подпрыгивает и тут же срывается с места под ликующие крики девчонок из её команды и громкие наставления тренера. — Умница, Мэй! Активнее, не теряй секунды! Потом будешь радоваться! В этот момент, когда она просто немыслимо несётся к каждой важной точке, у Чимина автоматически срабатывает отцовский инстинкт, который говорит ему, что это не совсем безопасно. И хоть он очень рад за неё сейчас, в глубине души боится того, что она может получить травму. Спорт всегда опасен, поэтому в такие моменты никак невозможно выключить в себе гиперопеку. Он так сильно беспокоится о том, что она может упасть, поэтому совершенно не выдерживает этого напряжения и вскакивает с места, нервно наблюдая за ней. — Давай же, моя девочка, — шепчет он и ласково улыбается. Ему так нравится видеть, что она оставляет за собой все точки так просто и с сияющей улыбкой на лице. Она побеждает в бейсболе просто налегке и при этом всём светится, как рождественская ёлка. Но, к сожалению, с каждым разом, глядя на неё, он всё больше опасается приближения того дня, когда ей придётся расстаться с любимым занятием. Рано или поздно это случится, ведь любой девочке довольно сложно построить профессиональную карьеру в данном направлении. Сейчас Мэй уверенно говорит, что хочет связать своё будущее с танцами, и усиленно занимается ими несколько раз в неделю, для того, чтобы это осуществить, но и при всём этом спорт она совсем не отпускает. А это говорит лишь о том, что до конца она не понимает, что ей ближе. У неё есть талант и к одному, и ко второму. В каждом увлечении она чувствует себя счастливой, поэтому ей крайне тяжело сделать верный выбор. Возможно, через несколько лет наступит момент, когда она будет выбирать то, чего готова лишиться, ведь совмещать будет трудно. Ей придётся пройти непростой путь, чтобы понять свой внутренний голос. Чимин прекрасно понимает, что она будет чувствовать в этот период, поэтому от этого ему и особенно страшно. Но Мэй ещё малышка, слишком рано думать об этом всём так глубоко. Может быть, её вкусы вовсе во всём категорически изменятся, когда она пройдёт свой переходный возраст. Но в любом случае он уверен в себе. Он будет тем родителем, который никак не станет влиять на её осознанный выбор и её окончательное желание ни при каких обстоятельствах. Он поддержит любое её решение, и будет счастлив, если у неё получится реализовать себя в том, что дороже её прекрасной душе. Сейчас ему не хочется её ранить, поэтому он даже не затевает разговор о том, что она вообще думает об этом всём. После финального свистка тренировка наконец-то закончена, и заметно уставшие школьницы начинают неторопливо двигаться в сторону раздевалки. Мэй радостно пританцовывает и активно машет ему рукой, бросая быстрый взгляд на трибуны, и затем бежит за своими вещами, чтобы после уехать домой. Пак с такой любовью во взгляде и радостью на сердце провожает её маленькую фигуру до тех пор, пока она не скрывается в здании школы, а после глубоко вздыхает с нежной улыбкой на губах. Сейчас он так рад, что Чонгук вмешался в эту ситуацию и изменил её, ведь он не только помог его дочери, но и ещё нескольким девочкам. Теперь у них есть свой тренер, команда и возможность реализовать свой внутренний потенциал. Это же просто потрясающе. — Здорово они играют, правда? — раздаётся мужской голос недалеко от него, и он резко поворачивается. — Ничуть не хуже мальчишек. Тренер Грейсон стоит в нескольких шагах в узком проходе между рядами кресел и приветливо улыбается единственному родителю на трибунах. Он спокойно подходит ближе, поправляя свисток на шее и глядя по сторонам. Высокий, молодой, с тёмными волосами, которые подстрижены андеркатом, а черты лица скульптурные и тонкие. Будто типичный житель Калифорнии с ровным, карамельным цветом кожи, только у него раскосые пронзительные глаза. Он заметно подтянутого телосложения, но при этом не напоминает гору мышц. На первый взгляд, кажется, что они примерно ровесники, или этот парень младше всего лишь на несколько лет. Довольно обаятельный и воспитанный, чем неоспоримо производит хорошее первое впечатление. — Я бы сказал, даже лучше некоторых из них, — говорит Чимин и усмехается уголком губ. — Так вы… — говорит парень, чуть прищурившись и протягивая ему руку, — мистер Пак? Верно? — Верно, — отвечает он, крепко пожимая его ладонь и очаровательно улыбаясь. — А вы? — Мистер Грейсон. Можете называть меня просто Клэй или тренер, как будет вам удобно. Вот это да, значит, это вы отец лучшего бэттера в этой школе, — говорит парень с заметным уважением и несколько раз кивает, а затем негромко смеётся. — Стоит сказать вам спасибо за то, что воспитали такой непревзойдённый талант. Мэй просто поразительна. — Откуда вы знаете, как меня зовут? — Несложно догадаться. Вы не сводили глаз с одной моей ученицы, а у её отца есть некая репутация в данном учебном заведении, уже доложили. Чимин недовольно закатывает глаза, а тот в ответ на это вновь дружелюбно смеётся. По его реакции заметно, что его не очень беспокоит весь цирк, что иногда происходит в стенах этой школы, но о ситуации в целом он хорошо осведомлён. Наверняка лысый слизняк наплёл всякую чепуху о том, что за неприятный инцидент произошёл между ними, и выкрутил всю правду в свою сторону. Только, похоже, что так просто мистера Грейсона не убедить в чём-либо без очевидных доказательств. — Говорят, у вас скверный характер, — как будто в подтверждение его мыслей произносит Клэй. — Правду говорят, наверное, — хмыкает Пак, пожимая плечами. — Только я так не считаю. Я отстаивал интересы и честь моего ребёнка, разве это плохо? До того небольшого конфликта я пытался это делать вполне себе спокойным способом, но директор Мёрфи не хотел идти мне навстречу. Уже пожаловались на меня? — Без этого никак. Первым делом, — отвечает он, слегка качая головой. — Знаете, если бы мою дочь кто-то назвал мерзавкой… — Дрянью. — Не столь важно. Я бы просто без лишних разговоров открутил голову этому человеку, и точно бы с подобным не мирился. Наверное, не совсем профессионально с моей стороны это говорить вам, я же учитель, но вы правильно сделали, что защитили интересы и личность Мэй. Кто же её ещё защитит, если не вы? Она действительно достойна иметь то, что у неё наглым образом отбирали, и уж точно не заслуживала такого паршивого отношения к себе, — говорит парень и мило улыбается, поджав губы. — Вы хороший отец, мистер Пак. Даже не сомневайтесь в этом. Чимин осторожно улыбается ему в ответ и благодарно кивает. Его, мягко говоря, удивляет такая позиция, но она ему, естественно, очень нравится. Разве не так должен размышлять любой адекватный человек? Поразительно, что в этой школе в принципе работают люди, которые считают иначе. Срывать свою внутреннюю злость или какое-то личное недовольство на детях — это ненормально. Ущемлять их из-за каких-то своих личных комплексов или травм детства — просто нонсенс. Как преподаватели в принципе могут иметь такие отвратительные качества в своём характере? — Как её успехи? — спрашивает он, переводя тему и садясь на сиденье. Его взгляд устремляется на поле, которое заполняют старшеклассники, и это вызывает у него ностальгическое тепло в груди, которое медленно расползается по всему телу. — Вы ею довольны? Тренер удовлетворённо хмыкает и делает ещё несколько медленных шагов к нему. — Когда мне от одного знакомого поступило предложение работать здесь, честно говоря, я не предполагал, что это будет что-то по-настоящему интересное, — отвечает Грейсон, садясь рядом с ним. — Мне не сразу сказали, что команда будет состоять только из девочек, но после того, как я узнал, меня это вовсе не огорчило. Я подумал о том, что будет здорово научить их хорошей игре, это что-то новое для меня. Я люблю подобные испытания. С женским бейсболом в штатах, да и не только, весьма всё напряжённо, а мне нравится бросать вызов внешним обстоятельствам. Но каково было моё удивление, когда я впервые увидел вашу дочь в игре. — Что, поражены? — Нет, я был восхищён. Это очень хороший уровень для ребёнка её возраста. — У неё мощный удар, да? — смеётся Чимин и гордо улыбается. — Ещё какой. — Да, моя девочка это умеет. Пак сразу же вспоминает о том, как ловко и с силой его дочь делает почти профессиональный «хоум-ран». Она начала играть довольно рано, и сначала это увлечение не было чем-то по-настоящему серьёзным, а, скорее, семейной традицией. Иногда они все вместе собирались по выходным и проводили игру, но позже он стал замечать, что Мэй этим интересуется довольно глубоко. Она смотрела спортивные трансляции, собирала бейсбольные карты и изучала правила, тогда он и решил отдать её в секцию. Целый год она была в составе женской команды в Бостоне. Она была так счастлива тогда, она буквально вся сияла, когда в итоге стала ключевым звеном. У неё всегда это получалось с особенной лёгкостью, возможно, дело было в том, что у неё была сильная страсть к этому занятию. И чем старше она становилась, тем больше Чимин думал о том, правильный ли путь она сейчас избирала? Ему было так страшно позволить сделать ей неправильный выбор, ведь у него перед глазами был пример того, как сильно способен один неверный шаг разрушить всё. Он и сам для себя был примером того, чего могла стоить сломанная мечта. По сути, он считал себя довольно состоявшимся человеком, но отнюдь не самым счастливым. И это счастье складывалось из мелочей. Да, у него было самое главное — семья и друзья, но, к сожалению, не было того, что одухотворяло его душу. Глядя на себя в зеркало, он каждый раз думал о том, что так и не смог сделать. Он сожалел, и ему было стыдно перед самим собой. Но, задавая себе вопрос: может, стоило тогда немного побороться за себя? Он хорошо знал ответ на него. На самом деле, у него не было времени этого делать. В приоритете была благополучная жизнь дочери, которую он мог обеспечить самостоятельно, лишь сосредоточившись на синице, что была у него в руках на тот момент. Глупо было упускать этот шанс. Но сейчас, когда сложные времена уже давно позади и он уже больше не глупый мальчик, он хочет лишь одного, чтобы будущее Мэй было таким, каким она сама захочет его видеть. Выбранное без чужого влияния и давления. Главное, чтобы она была счастлива, и если ей ради этого придётся чем-то жертвовать, то он будет рядом, чтобы дать своё плечо для опоры. С бейсбольной карьерой будет довольно сложно, поэтому разочарования не избежать. А если она всё же не захочет отступать, то ей придётся буквально драться со всем миром за шанс добиться чего-то в этом направлении. — На первой же тренировке она отбила мяч в меня, — говорит Клэй, потирая лоб. — Шишка была дня три. — Мне это хорошо знакомо. Она любит влупить в меня мячом иногда, — говорит Чимин и смеётся. — Оторва, а не ребёнок. — Она полна энергии, а это здорово. Если так будет всегда, то в скором времени не она будет гоняться за этим миром, а мир за ней. Пак удивлённо хмыкает и довольно улыбается, размышляя о перспективах дочери. Ему, кажется, нужно услышать мнение со стороны, ведь возможно он слишком слеп в чём-то. Тэхён старается понять его, но всё же он заинтересованное лицо. Для него Мэй просто идеальна во всём. — Могу я спросить вас, как человека с объективным мнением? — аккуратно спрашивает он. — Конечно. Что вас беспокоит? — интересуется Грейсон. — Думаете, она могла бы добиться в этом чего-то действительно стоящего? — говорит Пак, мягко кивая на поле. — Профессиональная карьера? — Да, вроде того. Я поддерживаю её любое желание, но я понимаю, что с бейсболом будет тяжело. Никакой отец не пожелает проходить этот путь своему ребёнку. Вы можете оценить её возможности абсолютно честно. Мне действительно интересно, что вы думаете, сможет ли она? — С её характером? — усмехается тренер и медленно кивает через несколько секунд. — Определённо, мистер Пак. Ко всему прочему, у неё прекрасная физическая форма и отточенные навыки в игре. Она играет ярко, самозабвенно и буквально пылает на поле, как какой-то маяк, а это очень важный аспект. Но, насколько я знаю, она хочет посвятить своё будущее классическим танцам. — Пока что да. Таков у неё план из-за различных обстоятельств. Но она может изменить его к моменту своего взросления, и я боюсь этого. Вы ведь лучше меня знаете, что бейсбол… — Да, — говорит Грейсон и тяжело вздыхает. — В нём широкая дорога открыта по большей части парням. Несправедливо это всё, но знаете, ситуация ведь значительно меняется. Теперь участие девочек допускается в «Малой лиге», раньше не было и этого. Думаю, это шанс для неё. Если она действительно захочет попытаться, то пусть попробует. У неё есть возможности сделать профессиональную карьеру, хоть это будет совсем нелегко. Женщинам в бейсболе для начала нужно быть услышанными, прежде чем блеснуть. Но такая возможность есть, и не стоит её терять. — Правда? — удивляется Чимин, заломив брови и глядя на него. — Есть какая-то лига, где могут играть девушки на профессиональном уровне? — Да. Конечно, она играет значительно реже мужской, поэтому о ней мало кто слышал, но такая существует. На самом деле девушки ведь имеют вполне законное право играть в бейсбол даже в школьной команде парней, если нет такой же команды для девочек, а её обычно нет, — хмыкает Клэй и разочарованно хмурится. — Удивительно, что вам вообще позволили добиться такого, хотя в частных школах с этим, наверное, немного проще. — Мне помогли это сделать. Школьный спонсор вмешался в ситуацию, и вот мы здесь. — Чонгук? — спрашивает он. — Чонгук, — усмехается Пак и кивает. — Значит, он спонсор «Leman», — тепло улыбается тренер, слегка удивлённо поведя бровью. — Мне он не сказал об этом, а лишь предложил работу. Это многое объясняет. — Он вас позвал точно не просто так. Если вы здесь, значит, он вам доверяет. — У меня есть опыт работы школьным тренером. Думаю, что это было одной из причин. Знаете, как мне известно, даже когда девочки требуют создать команду по бейсболу, директор или ответственные лица предлагают им играть в софтбол. Это хоть какая-то альтернатива, но всё же немного разные игры. И я был крайне удивлён тому, что в «Leman» будет настоящая женская команда. Это большой шаг вперёд. — Чёртова дискриминация, — тяжело вздыхает Чимин, разочарованно качнув головой. — Я не понимаю этого. В университетах, школах и колледжах девушки-бейсболистки сталкиваются с большим количеством проблем: унижения личности, домогательства, их исключают из команд без объяснения причин, их талант дискредитируют, предлагают перейти в другой вид спорта, либо же создают такие условия, чтобы они сами были вынуждены принять решение о переходе, а чаще всего — им просто негде заниматься, потому что все возможности в бейсболе отданы в руки мужского пола. Вы знали, что по статистике на четыреста восемьдесят тысяч мальчиков, играющих в бейсбол, приходится всего лишь около одной тысячи трёхсот девочек? Где же справедливость? Где равноправие? — задаёт риторические вопросы он и недовольно фыркает. — Это безумие. Поверить не могу, что подобное ещё происходит в наше время. — Поразительно, насколько вы тщательно осведомлены об этом всём, — с нескрываемым удивлением говорит тренер. — Для меня важно всё, что даже косвенно касается моей дочери, — отвечает парень, пожимая плечами. — Разумеется, я наводил справки. И это чистая правда, ведь он старается не упускать абсолютно ничего из того, что интересно Мэй. А для этого он много говорит с ней и в первую очередь поддерживает крепкие и доверительные отношения. Он ведь прекрасно понимает, что к его дочери требуется особенный подход в силу её своенравного характера, но ещё очень сильно влияет и то, что у неё нет абсолютно никого в этой жизни, кроме него. Она никому не доверяет. И самое главное его желание — чтобы она не растеряла это потрясающее и безусловное доверие к нему. Без него у них ничего не выйдет, и чем старше она будет становиться, тем больше у неё будет появляться секретов. А ему хочется, чтобы ей было как можно проще и легче делиться ими с ним, ведь это так важно. — Я работаю здесь около недели, и вы практически единственный родитель, пришедший на игру своего ребёнка за это время, а это ведь так важно для них. Я вижу, как многие из них разочарованно смотрят на пустые трибуны. У некоторых, к сожалению, даже нет друзей, чтобы поддерживать, — говорит Клэй и теребит свисток, висящий на его шее. — Спасибо вам за это. Я помню себя в их возрасте, для детей эти сентиментальные моменты очень важны. Хорошо, что вы это понимаете. У вас замечательная девочка, она не так давно в этой школе? — Да, всего несколько месяцев. Она учится с этого полугодия. Адаптация даётся не так легко, ей ещё не просто в новом социуме. Она кажется немного дикой, от этого есть некоторые проблемы. — Перевелись в середине года? — удивляется тренер. — Это был вынужденный переезд из-за моей работы. Мы из небольшого городка в Нью-Гэмпшире, там не так много перспектив. Затем жили в Бостоне и вот оказались здесь, после моего продвижения по карьерной лестнице. — Нью-Гэмпшир? — спрашивает Грейсон, выгибая брови. — Вот так совпадение, я тоже вырос там. Я из Боу, а вы? — А мы из Конкорда, — отвечает Пак, широко ему улыбаясь. — Вы с Чонгуком, должно быть, хорошо знакомы? Он ведь тоже оттуда. — Да, мы выросли вместе. — Вот это да, Конкорд это лишь около десяти миль от Боу. Надо же, приятное совпадение, можно сказать уже второй свой человек в «Большом яблоке». И как вам здесь? Нью-Йорк просто полная противоположность местам, где мы выросли, трудно справляться? Я в первое время был просто в ужасе. Чимин мягко пожимает плечами и шумно усмехается. Трудно ли? Весьма. Это тяжело морально и физически. Новая атмосфера нестерпимо давит со всех стороны, городская суета изначально пугает и раздражает, ритм жизни очень выбивает из колеи, но а после просто привыкаешь и живёшь, как какая-то белка в колесе. Иногда хочется резко остановиться и заорать во всю глотку. Бывает, что необходимо выдохнуть, и в такие моменты просто нужно вовремя дать себе время для паузы. Забавно, что именно этот совет совсем недавно он услышал от Чонгука, но так оно и есть. В таком мегаполисе рано или поздно наступают дни, когда это единственный выход из ситуации, чтобы не сойти с ума в неумолимом темпе событий вокруг. Но когда он переезжал, то понимал, что у него нет ни малейшего шанса всё испортить. В его руках ответственность за настоящее и будущее Мэй, а в этом городе ей точно должно быть намного лучше, чем в тихом Бостоне или глухом Конкорде. — Я всегда был довольно амбициозен. В моей жизни были дни, когда она переворачивалась с ног на голову, поэтому меня не пугают трудности. Но изначально, да, такие сильные перемены приводят в ужас. Я хорошо вас понимаю, но а после просто втягиваешься. В Нью-Йорке главное бороться. У меня были цели, и я целенаправленно шёл к ним, зная, чего именно хочу. Меня заботило лишь хорошее будущее моей дочери. Мэй, конечно, ещё осваивается. Ей намного тяжелее из-за разных обстоятельств, но одно из них — друзья. Здесь она пока совсем одна. В Бостоне она оставила свою маленькую и идеально устроенную жизнь и это её сейчас раздражает, но она старается привыкнуть к новым обстоятельствам. Наверное, именно поэтому мне было так важно, чтобы её ни в чём не ограничивали, чтобы она хоть где-то находила своё утешение. Там она играла в бейсбол в женской команде, — говорит парень и тяжело вздыхает, как будто с его плеч падает огромный груз ответственности, лежащий на нём все эти месяцы напряжённого темпа. — Значит, это в Бостоне готовят такие таланты, — довольно хмыкает Клэй. — Здорово. Мне нравится с ней работать, ваша дочь очень исполнительная. К ней довольно сложно найти подход, но мне это вроде бы удалось. Есть простая истина, которой я придерживаюсь: относись к ребёнку уважительно, и он отплатит тебе тем же. — Я мало бывал дома в последнее время и не мог с ней нормально поговорить об этом, но она, кажется, очень рада тренировкам с вами. Для меня самый главный индикатор — её улыбка, а на ваших занятиях она искренне сияет. Спасибо за это. — Это моя работа, мистер Пак, — говорит тренер и даёт ему руку, чтобы отбить кулачок. Чимин с доброй улыбкой на лице мягко ударяет своей рукой по чужим костяшкам и мысленно делает пометку о том, что этот человек ему определённо нравится. Он кажется хорошим, приветливым, честным и у него правильные принципы, которые симпатичны и ему. Клэй относится самым тёплым образом к детям, с которыми работает, а большего обеспокоенному отцу и не нужно. Для него главное, чтобы его дочь была в полной безопасности, чувствовала себя комфортно и чтобы больше никто не смел принижать её достоинство никаким образом. Кажется, приехать сюда было правильным решением, потому что теперь он немного успокоился и со спокойной душой может отпускать свою малышку на тренировки. — Она, кстати, очень похожа на вас, — говорит тренер, бросая тёплый взгляд на Мэй, неторопливо выходящую из здания школы с одноклассницами. — Хорошая девчушка, с боевым характером. Думаю, у неё будет действительно большое будущее, куда бы она не пошла. Такие люди добиваются своего, если она, конечно, не растеряет этот запал в процессе взросления. Позаботьтесь об этом, это в ваших силах. — Да. Говорят, что если девочка похожа на своего отца, то её жизнь сложится удачно и она будет счастливой. Очень надеюсь на это, потому что она в самом деле моя крошечная копия, а значит — добиваться своего у неё в крови. — Только глаза у неё, как у мамы. А в остальном и вправду ваша копия, как внешне, так и, наверное, внутренне. Улыбка медленно сползает с лица Пака, а его брови болезненно изгибаются, пока до него стремительно доходит смысл сказанных им слов. — Как у мамы? — удивлённо спрашивает он, медленно переводя задумчивый взгляд на него. — Серые и большие, как у вашей супруги, — поясняет Грейсон. — Кажется, это единственное, что она взяла от неё. — Моей… кого? Какого чёрта? — недоумённо шепчет парень, отрицательно качая головой. — Это невозможно. Откуда вы знаете какого цвета глаза у её матери? — Она ведь приезжала сюда несколько дней подряд, — отвечает тренер, начиная напрягаться. — Ничего не понимаю. Приезжала? Сюда? В школу? — повышая голос, спрашивает Чимин. — Ну… да, она посмотрела несколько её тренировок, — запинаясь, говорит Клэй и нервно чешет затылок. — Простите, у вас какая-то странная реакция. Я что-то путаю? Я здесь новенький, поэтому мало кого знаю в лицо, но она спрашивала о вашей дочери, вот я и сделал логичный вывод, что это её мама и ваша жена. — Как она выглядела? Вы можете её описать? — спрашивает он, начиная дико злиться на всю эту ситуацию. — Эм... ну, такая миниатюрная девушка лет двадцати пяти на вид. Длинноволосая шатенка с серыми глазами. Не очень высокая, стройная, я бы сказал, что типичная американка. — Твою мать! — разражается Пак, с силой ногой пиная пустое кресло перед собой. — Хизер! — Ээ… я так понимаю, это ваша бывшая… — Никто! Она мне никто, и для Мэй тоже, — говорит Чимин с нескрываемым отвращением в голосе и резко поднимается. — Поверить не могу. Какого чёрта? Она подходила к моей дочери? Говорила с ней? Что она хотела от неё? — Нет. Кажется, не подходила. — Так кажется, или точно нет? Это крайне важно сейчас. — Точно нет. Она просто сидела на трибунах во время тренировок, а после подходила ко мне и немного спрашивала о ней. — Что именно спрашивала? Что её волновало? — спрашивает парень, надвигаясь на него с угрозой, как будто этот человек — причина всех бед. — Обычные вопросы, которые у меня даже никакого подозрения не вызвали, — хмурясь, говорит Грейсон. — Как её успехи, нравится ли ей в команде, всё ли хорошо и прочее. — Она что, делает вид, что ей интересна её жизнь, да кого она строит из себя?! — возмущается Пак, проходя мимо. — Вот же тварь! — Вы меня об этом спрашиваете? — неловко бормочет Клэй. — Нет! Я просто не понимаю, что она себе позволяет! — У вас не очень хорошие отношения, да? — Нет у нас с ней никаких отношений! Эта женщина не должна приближаться к Мэй ни при каких обстоятельствах. — Но ведь она её мама, девочкам необходимо… — У неё есть отец! Этого вполне достаточно, я десять лет исполнял обе эти важные роли! — Вы растили её один? — удивлённо спрашивает он. — Пусть только попытается подойти к ней! Пак чувствует, как его начинает трясти от бешенства. Меньше всего он ожидал, что подобное когда-то случится. Нет, он, конечно, предполагал, что у этой девушки хватит наглости однажды заявиться, но он был к этому не готов. Ему хотелось в эту самую секунду придушить её голыми руками. В голове сразу же всплывает тот вечер на съёмной квартире в Бостоне, когда Хизер оставила его один на один с маленьким созданием. Она бросила свою дочь на человека, который абсолютно не знал, что с ней делать. Это было равносильно тому, чтобы оставить её одну. Чимин опирается на ограждение ладонями и крепко сжимает его своими пальцами, прикрыв глаза. Мысленно он считает от одного до десяти, чтобы унять этого монстра внутри, который готов уничтожать всё живое вокруг. Но, к сожалению, это почти невозможно. Он не ожидал, что спустя десять лет Хиз вновь станет угрозой для его спокойной жизни. — Вам нужно успокоиться, мистер Пак, — слышит он тихий голос за спиной и с трудом вздыхает. — Успокоиться, — фыркает с нескрываемой усмешкой парень и затем быстро спускается по лестнице вдоль пустых кресел, чтобы отправиться на выход. Он бросает быстрый взгляд на Мэй и видит, что она до сих пор дурачится с девочками из команды. — Успокоиться. — Да, нужно успокоиться, — говорит Клэй, наблюдая за его тихим разрушением и быстро следуя за ним. — Что с вами происходит? — Она влезает в жизнь моей дочери спустя столько времени! Да какое право она имеет на это? Кто она ей? — Но ведь она же её мама, почему вы так остро реагируете на всё случившееся? Вы должны мне объяснить. Мне стоит понимать, можно ли её подпускать ближе к ребёнку? — У этой дряни судебное ограничение на приближение, и если она хотя бы попытается вступить в контакт с Мэй, то я должен знать об этом, хорошо? — скорее приказывает, чем просит Чимин, резко обернувшись к нему. — Да, хорошо. Я сообщу вам об этом, — говорит Грейсон и быстро согласно кивает, обводя его гневное лицо ошарашенным взглядом. — Что она натворила такого, что ей по решению суда запрещено общаться с девочкой? — Никогда не была её матерью, и это её самая главная ошибка, — говорит Пак и тяжело выдыхает. Он разочарованно качает головой и снова переводит тоскливый взгляд в сторону Мэй, которая радостно и вприпрыжку уже идёт к нему. Его маленькое счастье даже понятия не имеет, насколько он сейчас оказался сломлен этой новостью. С ума сойти, Хиз нашла её в Нью-Йорке и пытается сделать что? Она изучает её? Хочет вновь общаться? Или просто желает убедиться, что он прекрасно справляется со всеми обязанностями без неё? Боже, даже мысль о том, что его дочь каким-то образом столкнётся с матерью, приводит его в ужас. Внутри него происходит какой-то атомный взрыв, но он ничего не может поделать со своим чувством собственности, и поэтому ему хочется взять её в охапку и спрятать на краю света, лишь бы она принадлежала только ему. В глубине души он хорошо понимает, что лишать малышку кровной матери — не совсем правильно, но Хизер игнорировала её существование десять грёбаных лет. Тогда разве должен ли он испытывать угрызения совести за свой порыв эмоций и вспыльчивость? Она предательница. Как он должен сейчас спокойно реагировать на её появление в такой ситуации? Он не знал. Его просто разрывала на мелкие кусочки дикая злость и такая болезненная обида. Как же так легко можно вломиться в их жизнь спустя столько времени, словно ничего не случилось? Хотя почему его это вообще должно удивлять, ведь эта девушка трусливо сбежала, просто бросив собственного ребёнка с тогда ещё чужим для неё человеком. Она никак не могла знать того, что он найдёт в себе силы собраться и воспитать её самым лучшим образом. Таким жестоким поступком она просто избавилась от неё, думая лишь о своём собственном благополучии, как будто существование Мэй вовсе ничего не значило. И он никогда в жизни ей не простит того, что их дочь была ей не нужна. Это не так работало, родителями не становятся спустя десять лет. И именно поэтому если она пришла снова в их жизнь не просто так, то он будет с ней сражаться до самого конца.

***

Практически каждую минуту Чимин теперь думал лишь о том, что Хизер могло быть нужно от него и от Мэй. Когда он гулял с дочерью в парке, когда катался с ней на аттракционах, когда ходил с ней по магазинам и даже когда сидел с ней в кафе и ел мороженое, всё никак не мог успокоиться. Он проваливался в свои мысли и тонул в них, словно в глубоком океане. Это так сильно выбило его из равновесия, хотя он даже не видел её своими глазами. Его ощутимо трясло от злости и непонимания, почему вообще подобная ситуация произошла спустя столько времени. Маловероятно, что Клэй Грейсон что-то перепутал или неправильно понял. Не было ни одной девушки на этом свете с серыми глазами, которая бы просто так интересовалась его девочкой, только если это не её биологическая мать, и осознание этого факта делало лишь хуже. Оказалось, что он совершенно не был готов столкнуться со своим главным страхом. Он ведь всегда боялся того, что однажды Хиз вернётся. Различные мысли не выходили из его головы и метались там из стороны в сторону, как будто не способны были найти выход из неё, а в сердце всё больше поселялась тревога. Это просто какой-то идиотизм. Что она забыла в Нью-Йорке? Он так надеялся, что эта девушка исчезла из его жизни окончательно и бесповоротно ровно в тот момент, когда она сбежала из той квартиры, но нет. Очевидно, она решила иначе. Если судить по её поступкам, то в понимании Хизер абсолютно нормальное явление сначала кануть в небытие, а после объявиться, как будто ничего страшного вовсе не произошло. Только она потеряла самое бесценное — время. Каждую минуту жизни рядом с их общей дочерью был лишь он. Именно он знал и помнил, каким образом она сделала первые шаги и какие произнесла первые слова. Только он не спал ночами, когда у неё лезли зубки, и только его сердце замирало от счастья, когда она делала свои маленькие успехи. Она принадлежала только ему, разве не так? Пак не знал её мотивы, но хорошо понимал, что она вернулась через десять лет не просто для того, чтобы посмотреть на дочь со стороны и испариться снова. Нет, наверняка она будет предпринимать какие-то попытки наладить общение с ней и разрушать её жизнь, как это уже однажды сделала, и он совершенно не понимал, что ему делать в этой ситуации. В глубине души он знал, что намеренно лишать малышку матери — жестоко. Слишком жестоко, а он не мог пойти против желания Мэй, если вдруг она захочет этого. Но как же ему переступить через свою злость и обиду, чтобы позволить себе это сделать, чёрт возьми? Он не хотел этого, ведь Смит совершенно не заслуживала знать её. В его голове просто никак не укладывалось то, сколько же нужно иметь наглости в себе, чтобы вот так бесцеремонно разрушать чью-то сложившуюся жизнь, а особенно — собственной дочери. Неужели Хизер не понимала, что такое внезапное появление могло не самым лучшим образом сказаться на психике ребёнка? Малышка ведь не общалась со своей матерью ни одного дня после её трусливого побега. Разумеется, она абсолютно не помнила время с ней и того, что та несколько месяцев даже пыталась справляться со слишком тяжёлой ролью для неё. Это же способно слишком сильно травмировать хрупкое детское сознание. Мэй никогда не знала свою мать лично, а бабушка всегда прекрасно её заменяла. Она лишь знала, как выглядит эта женщина, потому что Чимин показывал ей несколько фотографий из их школьного альбома. Он держал свои личные эмоции под контролем только лишь ради неё. И независимо от своих собственных чувств, которые его разрывали по отношению к Хиз, он старался не выплёскивать этот мерзкий негатив при ней. Ему всегда казалось, что она самостоятельно должна решить, какие эмоции испытывать по этому поводу. Он никогда не хотел настраивать её против, зная, что это могло привести к большим проблемам в будущем, но сейчас метался в попытках понять, что ему делать. Это сложнее, чем он думал. Когда ты десять лет в одиночку заботишься о ребёнке, знаешь о нём абсолютно всё, а потом внезапно появляется человек, который не хотел в этом принимать совершенно никакого участия, вся эта ситуация ставит в дикий тупик. А вдруг Мэй всё же нужно это общение? Вдруг она этого на самом деле очень хотела, но не говорила ему, боясь обидеть? Ведь каждому нужна мама. Вдруг ей чего-то недостаточно от него? Может, она чувствовала нехватку во внимании, любви или понимании? Она же смотрела на другие полноценные семьи, и среди них всех её история очень отличалась от остальных. Дети, особенно младшего возраста, как правило, воспринимают всё происходящее вокруг как нечто от них зависящее, так что не входящие в зону их влияния события толкуются сразу же как последствия их собственных ошибок. Они винят себя. И именно по этой причине для Чимина было самым главным, чтобы его девочка не испытывала этого чувства. Каждый раз, когда она робко поднимала эту тему, он делал очень жирный акцент на том, чтобы показать ей, что так просто сложились обстоятельства. Он старался как можно более деликатно и аккуратно объяснить ей, когда она задавала множество вопросов, что все семьи разные и отличались друг от друга. Каждый день он напоминал ей обо всех людях, которые её любили, и окутывал самой нежной любовью, чтобы Мэй не ощущала себя в чём-то обделённой. Крайне сложно объяснить десятилетнему ребёнку, когда он спрашивает, почему в его жизни нет самого главного человека. Но Пак пытался привести примеры из книг, фильмов или из реальной жизни от своих знакомых, чтобы пояснить для неё различия между отдельными семьями. На удивление, она довольно спокойно относилась ко всей этой ситуации, но всё-таки иногда от неё звучали каверзные вопросы, ведь она была намного умнее и любопытнее других детей её возраста. Чимин был честным с ней в вопросе возможной встречи с мамой, когда она об этом спрашивала пару раз. Пока Мэй росла, он даже не предлагал Хизер каким-то образом поучаствовать в её жизни, наоборот, он ограничил это право, так как она не горела желанием. И это не было каким-то прорывом его злости или отчаяния. Нет, он давал ей время, чтобы вернуться, целых пять лет. Он ждал, ждал и ждал, но чуда не случилось. За тот период она ни одного раза даже не написала ему, чтобы поинтересоваться о ней, хотя всегда знала, как можно это было сделать. От знакомых ему было известно, что девушка строила свою собственную жизнь, а после уехала из Конкорда куда-то, так и не получив никакого высшего образования. Тогда он и понял, что ей абсолютно наплевать на дочь, и он никогда не давал ложную надежду. Это ведь самое разрушительное, что может быть. Он не высказывался негативно о Хиз и не пытался её каким-то образом очернить в глазах их ребёнка, но и не защищал её. Разве ей были какие-то оправдания? Глупость? Неопытность? Молодость? Но и он сам был молод, неопытен и глуп, только не сдался, а взял на себя их общую ответственность. Позволять гневу не захлестнуть себя, когда он вспоминал о том, как эта стерва исчезла — безумно сложная задача для него, но он с этим, кажется, справлялся. И на один и тот же вопрос: «где моя мама?», он отвечал всегда одинаковым образом. Он говорил, что она уехала, потому что её жизнь её совсем не устраивала. Что она старалась наладить её, и что он пытался с ней связаться, только это очень сложно сделать. По сути, это даже не было стопроцентной ложью, поэтому сильной вины за это он никогда не чувствовал. Это всяко лучше, чем говорить ей в глаза о том, что матери на неё глубоко всё равно все десять лет. — Папа! — выкрикивает Мэй, и он сильно вздрагивает. — Что с тобой? Ты не слышишь? Все сигналят. Пак быстро моргает, потирает уставшие веки и возвращается из своих мыслей в реальность. Он слышит протяжный гудок и несколько коротких, которые говорят о недовольстве водителей позади него, и смотрит сквозь лобовое стекло на светофор. Он понимает, что задерживает движение, задумавшись в пробке, поэтому сразу же начинает выруливать в сторону их дома, придя в себя. Он глубоко вздыхает и старается полностью сосредоточиться на дороге, потому что печальный опыт управления на его памяти уже есть. Не хватало ещё попасть в аварию из-за его невнимательности. Нельзя терять концентрацию, когда на улице уже сильно стемнело и идёт дождь, нужно просто выкинуть всё это чёртово дерьмо из головы и быть начеку, на случай, если Хизер начнёт какие-то действия в сторону его малышки. Да, именно его. Она не имеет на неё никакого права, потому что уже однажды выбрала жизнь без неё. Хорошо, что он хотя бы сейчас узнал об этом, когда она ещё не успела к ней подобраться слишком близко и предпринять какие-то действия, или же просто Мэй не говорила ему этого? Они не виделись толком почти две недели. — Прости, — тихо говорит Чимин, добавляя звук радио. — Я просто задумался. Не хотел напугать тебя. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает девочка, откладывая в сторону свой планшет с игрой. — У тебя опять на работе проблемы? — Нет, всё в порядке, малышка, — отвечает он и сталкивается с ней глазами через зеркало. — Но ты грустный. А сегодня вообще какой-то странный. — Снова, да? — усмехается Пак. — Ты мне часто говоришь это в последнее время. — Нет, сегодня по-особенному странный. Ещё больше, чем обычно. Это опять из-за того твоего друга? — с недовольством интересуется она. — Нет. Вовсе нет. — Просто плохое настроение? — Да, наверное. Тяжёлый день, детка. — Тебе нужно больше отдыхать и проводить время со мной. Я на тебя очень положительно влияю. — Ты права. Я непременно так и сделаю, — отвечает он, улыбаясь. Чимин снова бросает на неё нежный взгляд в зеркало заднего вида, но затем напряжённо хмурится. Он в очередной раз останавливается на светофоре и в отражении рассматривает свою дочь. Она беззаботно болтает ногами, сидя в специальном кресле, тихо подпевает какой-то песне с радио и быстро нажимает маленькими пальцами на экран устройства, продолжая опять играть в аркадную игру. Такая очаровательная, что он не может сдержать слабой улыбки. Интересно, она действительно до сих пор понятия не имеет, что её родная мать прячется где-то рядом, смотрит на неё со стороны и планирует влезть в её мирное существование? Или она уже всё знает, но просто молчит, боясь его неодобрения? А если Хизер уже дала ей знать о себе? Может, Мэй не хочет говорить ему об этом, но на самом деле уже столкнулась с ней лицом к лицу. Он даже представить себе не может, какой будет её реакция на всё это дерьмо. Возможно, она даже будет невероятно счастлива из-за этого. И если так, то он никогда не сможет себе простить, если лишит её этого. Ему придётся переступить через себя и собственные чувства ради неё. — Малышка, — тихо зовёт её он. — А? — отзывается девочка, поднимая на него свои потрясающие глаза. — Как твои дела в школе? — Хорошо. Теперь стало намного интереснее, — довольно говорит она, чуть приподняв подбородок. — Почему? — удивляется парень. — Ну, игры, — отвечает Мэй, хмуря маленькие брови. — Теперь я рада ходить на занятия. Для меня это больше не пытка, потому что после них тренировки и танцы. — Ах, да. Даже так? Как тебе мистер Грейсон? — Он классный! — восторженно говорит она, и её лицо озаряет радостная улыбка. — Мне тоже он понравился. Он, кстати, родом из нашего штата. Мы немного поболтали сегодня, пока я тебя ждал. — Тренер хорошо ко мне относится, лучше чем тот тупица. И он сам профессионально играл. — Мэй, — протягивает строго Пак, качая головой. — Ты знаешь. — Сделай вид, пожалуйста, что ты не слышал это слово, папочка, — говорит малышка и посылает ему воздушный поцелуй. — Ах ты маленькая хитрюшка, — смеётся он. Девочка забавно морщит свой очаровательный нос, а он наслаждается её хорошим настроением. Очевидно, теперь время в школе приносит ей чистое удовольствие, а это не могло не радовать его. С ума сойти, ей для счастья достаточно было лишь бейсбола и танцев одновременно, и сразу же совсем другой ребёнок перед глазами. — Принцесса, а как дела с новыми друзьями? — осторожно спрашивает Чимин, как можно более будничным тоном. — Ты про этих назойливых двойняшек? — спрашивает она. — С ними, оказывается, даже весело. Сейчас я тусуюсь с ними. — Тусуешься? — вновь смеётся он. — Ну… мы вроде дружим, насколько это возможно. Ты понял, что я хотела сказать. — Так они тебе нравятся? — Да. Мне кажется, они хорошие. Особенно мне нравится проводить время с Аями. Она классная. — И всё? Ты общаешься только с ними? — снова аккуратно проверяет почву Чимин, непринуждённо пожимая плечами. — Может, познакомилась с кем-то ещё? — Ну так, с несколькими людьми, — отвечает Мэй, опять утыкаясь в планшет. — С детьми? — Пап, ты задаёшь какие-то странные вопросы. Ну, конечно, с детьми. Я же тоже ребёнок и мы говорим о школе. С кем ещё я могу там познакомиться? — Да, прости. Действительно задаю глупые вопросы. — Я и говорю, что ты очень странный. — И ты больше ничего не хочешь мне рассказать? Мы не так часто болтали в последнее время. — Да ничего особенного не случилось. А ты мне ничего не хочешь рассказать? — деловито спрашивает Мэй, не отвлекаясь от игры. — Я разобрался с делами на работе, кажется. Суд прошёл успешно и я закрыл дело. Так что буду чаще дома. — Замечательная новость, — говорит она, улыбаясь. — А что там с твоим другом? — Ну, мы кажется помирились, или вроде того. — Так ты что, его простил? — Наверное. — Даже не знаю, стоит мне радоваться, или нет. — Почему, детка? — Я ему не доверяю. Он ведь обидел тебя, вдруг он опять это сделает? — Нужно давать шанс исправить ошибки, так ведь? — Да, — говорит она и вздыхает. — Потому что в другой раз мы можем быть на их месте. И сколько же раз можно давать шанс всё исправить? — Единожды, — говорит Чимин. — А потом? — Что потом? — Если человек опять обижает, то что потом? — Нужно отпустить его и идти дальше. — Значит, ошибаться дважды нельзя? — Люди, которые ошибаются дважды, трижды или больше просто неисправимы. Сколько им не давай шансы — они всё равно ими не воспользуются. — Как всё сложно в этой взрослой жизни, — бормочет Мэй, надув губы. — Верно, малышка. Поэтому наслаждайся детством. Значит, у тебя всё хорошо? — снова интересуется Пак. — Да, — говорит девочка, поднимая на него глаза полные недоумения. — Папочка, хватит у меня это спрашивать. Не волнуйся, мне нравится в этой школе и я буду вести себя хорошо. Тебя не будут вызывать к директору, честно-честно. Я была вредной, потому что мне не давали играть в бейсбол, но сейчас всё изменилось. — Да, прости, — говорит он, согласно кивая и понимая, что она действительно с ним честна. — Я просто очень за тебя волнуюсь. Ты же знаешь, что можешь обо всём поговорить со мной, да? — Конечно, — отвечает она с улыбкой. — Ты ведь мой самый-самый лучший друг. — И всегда им буду, — кивает он. Парень понимает, что дальнейшие расспросы могут вызвать ненужные подозрения или тревогу у Мэй, поэтому прекращает это делать так настойчиво, а на этот раз замолкает. Если он действительно хорошо знает свою дочь, то сейчас уверен в том, что она была абсолютно честна с ним. Как правило, её эмоции всегда отражаются у неё на лице в самом чистом виде. И если бы в её жизни внезапно появилась мать, то, определённо, она бы не смогла так нагло это скрыть. Она бы изменилась внутренне и внешне. Стала бы напряжённой или раздражённой. Такая новость повергла бы её в глубокий шок. Наверное, он бы непременно ощутил все эти перемены в её поведении. Значит, пока нужно успокоиться и не паниковать раньше времени. Он знал, что обязательно постарается с этим разобраться самостоятельно, не вмешивая её. И хотелось бы очень надеяться, что у Хизер тоже хватит ума на то, чтобы не разрушать психологический покой их общего ребёнка. Стараясь как-то увлечь малышку и самого себя разговорами, он не успел даже заметить, как пролетело ещё почти полчаса и они приехали к своему дому. На часах было уже без четверти десять, и в целом они очень здорово провели день, посвятив его остаток друг другу. После затяжных рабочих будней это было как раз то, что нужно им обоим. В компании дочери он даже смог немного успокоиться и утихомирить свою внутреннюю бурю, поэтому и чувствовал себя значительно лучше. Единственное, что портило его настроение — моросящий дождь, который был словно отражением его душевного состояния. Как будто небо выплакивало те слёзы обиды, которые Чимин не мог себе позволить, и эти крупные капли мягко постукивали в едином ритме по крыше автомобиля. Но даже эта мелочь отходила на второй план, когда в салоне снова и снова раздавался звонкий и заливистый смех Мэй. Спустя некоторое время в дороге она уже сильно устала и поэтому притихла. Вечерняя прогулка её изрядно вымотала, и она отчаянно боролась со слипающимися глазами, склонив голову на бок. Этот день был для неё настоящей личной идиллией, ведь она сначала занималась любимым делом, а после провела несколько часов в компании вместе с самым близким для неё человеком. Парень выруливает к своему парковочному месту у заднего двора и быстро выходит из машины. Он открывает зонт трость, а затем подходит к пассажирской двери и ловко подхватывает дочь на руки. Малышка сразу же обхватывает его шею своими маленькими руками и устало вздыхает, склонив голову на его плечо. Она, кажется, практически засыпает под тихий шум дождевых капель, пока он несёт её до чёрного входа в дом, принадлежащего их жилищу. Уже на пороге под навесом он аккуратно ставит её на ноги и убирает зонт. В темноте он с трудом открывает замок и пропускает малышку внутрь, а после включает свет в холле. — Детка, иди наверх. Тебе пора спать, я сейчас вернусь, — говорит Чимин и ласково целует её в макушку. — Хорошо, папочка, — сонно бормочет девочка и плетётся к лестнице, на ходу снимая лёгкую куртку. Он закрывает за ней дверь и идёт к центральному входу, чтобы, как всегда, включить уличные фонари на ночь. Дождь начинает постепенно усиливаться и всё громче стучит по крыше навеса над его головой. Где-то вдалеке за пределами района Челси слышна разбушевавшаяся гроза и её тихие раскаты, а в прохладном воздухе неимоверно приятно пахнет весенней свежестью, которая слегка морозит кожу. Пак быстро обходит дом и наощупь находит выключатель, расположенный в углу возле двери. Тусклый свет сразу же озаряет всё крыльцо и лужайку до самой калитки, а он от испуга сильно вздрагивает, потому что замечает неожиданного гостя, сидящего на ступенях. — Твою мать! Да ты как грёбаный маньяк сидишь здесь! — возмущается Чимин, хватаясь за сердце. — Кто так делает?! Чонгук лишь виновато улыбается в ответ на это и слегка пожимает плечами. Он опирается виском на перила и сжимается в небольшой комок из-за того, что ему явно холодно в одной хлопковой рубашке и брюках, которые заметно промокли. Его тёмные волосы вьются на концах и с них капает дождевая вода, и по лицу тоже стекают небольшие капли, собираясь на подбородке. — Прости, — едва слышно подаёт он голос. — Я действительно веду себя как маньяк. — Давно здесь сидишь? Ты весь промок, — смягчившись, спрашивает парень. — Да? — спрашивает Чон и смеётся. — Ой, это же я... должен ответить. Да. Пак склоняет голову на бок и с удивлением рассматривает его, выгнув бровь. — Ты в порядке? — В полном. — И ты что, сидел тут под дождём, как в сопливых мелодрамах? — удивляется Чимин, обводя долгим взглядом его мокрую почти насквозь одежду, которая прилипла к коже. — Поверить не могу. — Я думал, что ты… здесь, когда приехал, — вдруг заплетающимся языком говорит Чонгук и заметно ёжится от холода, а на его шее Пак замечает крупные мурашки. — А потом пошёл дождь… и я такси не смог вызвать… телефон оставил дома… кажется. Он внезапно начинает глупо и негромко смеяться, словно вспомнил нечто забавное и известное только лишь ему, а по его лицу и внешнему виду в целом Чимин делает логичный вывод, который напрашивается сам собой. Он пьян, и довольно сильно. Глаза сверкают и окутаны туманом, а говорит он с прерывистыми паузами, как будто ему тяжело думать. — Подожди, ты что, выпил? — спрашивает Пак, подходя к нему ближе и улавливая его нетрезвый взгляд. — Кро-ошечный стаканчик, — говорит парень, неловко показывая небольшое расстояние большим и указательным пальцами, а затем вновь глупо смеётся. — Но не один раз. Кажется… очень много раз. — Сколько ты выпил? — Да чёрт его знает, — пожимает он плечами и обхватывает себя руками. — Я не считал, но в баре мне сказали... хватит. — Прогнали? — хмыкает Чимин. — Сказали больше не наливать. — А что ты здесь делал? — Хотел… тебя увидеть. — Зачем? — Я не знаю. Мне не нужно было этого делать, да? — спрашивает Чон, прикрывая глаза и тяжело вздыхая. — Почему же? — Я веду себя, как идиот, когда пьян. — Ты всегда ведёшь себя таким образом и алкоголь здесь совершенно не причём, — усмехается Пак. — Но на трезвую голову я не пишу всякую ерунду тебе, а пытаюсь вести себя прилично. — Ерунду по типу той, что у меня красивые губы, которые созданы для поцелуев? — смеётся Чимин. — Заткнись, Боже, — фыркает Чон, легко вздрогнув от раската грома. — Мне так стыдно за это. — Правда? — Не… уверен в этом. — М-м-м, — протягивает довольно Пак и хитро улыбается, складывая руки на груди. — Да ты почти со мной флиртуешь. — Я просто… честен. — Рад, что это так. Большего мне и не нужно от тебя. — Похоже, ты хорошо влияешь на меня, — смеётся Чонгук, метнув в него какой-то странный взгляд, и тихо икает. — Видимо, так оно и есть. Чон неуклюже пытается подняться на ноги, и его сразу же клонит в сторону от того, что всё выпитое резко ударяет ему в голову. Он слегка ведёт бровью и усмехается тому, что так нелепо выглядит в очередной раз перед таким важным для него человеком. Конечно, он не планировал напиваться, и тем более в таком состоянии приезжать сюда, только почему-то всё же оказался здесь. Ему было необходимо увидеть его после очередного дерьмового дня. Он ведь всегда действует на него самым положительным и успокаивающим образом, поэтому Чон и искал в нём своё спасение в очередной раз. Как всегда, он попросту пришёл туда, где его всегда понимали и несмотря ни на что принимали, хоть он и допускал так много непростительных ошибок. Этот красивый дом с красной дверью и широкими окнами одновременно чужой для него и самый родной на свете, потому что его хозяин значил для его сердца так много. Он никогда не был в этих стенах, но даже его фасад каким-то чудесным образом успокаивал бурю в его душе, именно поэтому парень и не нашёл в себе силы, чтобы уйти отсюда. Не смог, потому что чем он дальше от Чимина, тем меньше у него было сил сопротивляться. Чонгук делает ещё один короткий и неловкий шаг, и Пак мягко хватает его за руку, когда тот вновь едва ли не падает. Он чувствует, насколько у него ледяная кожа от вечернего воздуха и дождя, которая внезапно вновь становится гусиной. Возможно, от их внезапного контакта, а, возможно, потому что тот продрог почти до костей. Его тело так сильно напряжено, а губы слегка приоткрыты, потому что дрожат. Карие глаза затянуты лёгкой пеленой опьянения, но в них одновременно с этим сияют какие-то странные искорки. Он продолжал здесь всё равно сидеть несмотря на холод и сырость, просто пытаясь найти своё безопасное место в этом мире. Он, оказывается, так хотел его увидеть, что был согласен даже на это. И в этот момент, всё осознавая, Чимину так хотелось прижать его к себе и согревать сотни тысяч часов, но он просто не мог себе этого позволить по разным причинам. Зато он мог сделать кое-что другое, например, подарить ему ночлег. Это же для него так просто. Конечно, можно было бы вызвать ему такси, но он совершенно не хотел этого делать, если быть честным с самим собой. — Идём, — мягко говорит Пак, взваливая его руку на своё плечо. — Тебе пора согреться и прилечь. — Но мой дом в другой стороне, — недоумённо протестует Чон, но послушно переставляет переплетающиеся ноги. — Куда мы идём? — На сегодня твой дом — гостевая комната в моём жилище. Добро пожаловать, но не наглей. — Ты слишком добрый, знаешь? — В следующий раз я могу не быть таким добрым с тобой, сам ведь понимаешь. У меня просто хорошее настроение. — Почему… ты это делаешь сейчас? — удивляется парень и останавливается, хватая его за рубашку, чтобы не упасть. — Потому что я дал тебе шанс всё исправить. Ты пришёл ко мне когда нуждался, и я не хочу тебя отталкивать больше, — отвечает он спустя несколько секунд. — Идём, только веди себя тихо. И не вздумай петь песни Майкла на весь дом. — Ну ты же помнишь, что я тянусь к музыке, когда выпью, — отвечает Чон и хитро хихикает. — О да, и обычно это было так громко, что мне приходилось тебе рот затыкать ладонью, потому что пьяный ты по-тихому ночевал у меня дома. Если бы хоть раз моя мама услышала… — «You'll never make me stay», — мелодичным голосом напевает Чонгук, поднимаясь по лестнице, изобразив фирменный крик «ау» от исполнителя. — Боже, заткнись, — смеётся Чимин, придерживая его руку на своём плече. — «So take your weight off of me». — Не-ет, только не это! — «I know your every move»! — поёт громче он, плавно покачивая головой в такт мелодии в своей памяти. — Ну давай, мы же с тобой так любили эту песню. Помнишь... как мы с тобой крутили её на кассете в тачке твоего отца? — Веди себя потише, Мэй ведь укладывается спать. — «So won't you just let me be»! Мы курили траву под неё, помнишь? «Dirty Diana»! — выкрикивает парень слова из припева. — Да тише ты! — шикает на него Пак, косясь на дверь комнаты дочери и ведёт его мимо неё. — Не ори об этом на весь дом, пожалуйста. — «Hey baby do what you please», — продолжает шёпотом петь Чон, медленно поворачивая голову к нему и тихо вздыхает. — Ну же, ты же ещё знаешь слова? Ты не мог забыть их. — Отвали. — Ну давай. Как там было? «Have... the stuff the… you want», — нараспев протягивает он, слегка запинаясь, и не сводит с него внимательного взгляда. — «I am the thing that you need», — тихо говорит Пак и ухмыляется, обводя его лицо наглым взглядом. Чонгук внезапно спотыкается на ровном месте от этих слов, а в его глазах горят почему-то какие-то странные искры. Он с трудом удерживает равновесие, но Чимин не позволяет ему упасть, а мягко поддерживает с довольной усмешкой на губах. Он аккуратно толкает дверь в конце коридора ладонью и снимает со своего плеча его руку. Оглянувшись на спальню Мэй и убедившись, что она не вышла из-за шума, он пропускает гостя вперёд и придерживает его со спины за талию, а тот с трудом переставляет ноги в темноте. Преодолев небольшое расстояние от двери до постели шатающейся походкой, парень садится на большую кровать и тяжело вздыхает с очевидным облегчением. Этот недолгий путь был для него настоящей пыткой, становится ясно, почему Чон был не в состоянии уехать отсюда. Он просто слишком пьян для самостоятельных действий. — Всё кружится перед глазами, — тихо говорит Чонгук, словно в подтверждение этих мыслей хозяина дома, и обнимает себя руками, чувствуя дрожь во всём теле. — Только не вздумай блевать здесь, — говорит Чимин. — Я держу себя в руках. Только мне так холодно, — говорит парень, натягивая на себя край одеяла. — Очень холодно. — Я сейчас вернусь, — вдруг говорит Пак и направляется в сторону коридора. — Как скажете, господин адвокат, — серьёзно отвечает Чон и сам же глупо смеётся от своих слов. Хозяин дома быстро уходит, а он понимает, что, скорее всего, тот прошёл проверить как там его дочь справляется без него, поэтому не стал задавать лишних вопросов. В тусклом свете, который проникает из коридора через открытую дверь, Чонгук пытается осмотреться вокруг и старательно фокусирует плавающий взгляд. Здесь, кажется, довольно мило. Комната маленькая, а большую её часть занимает очень комфортная кровать и шкаф, но несмотря на тесноту она очень уютная. Мебель цвета слоновой кости и обои в мелкий цветочек очень гармонично сочетаются. Чем-то даже напоминает стиль прованс, но сейчас он в этом совсем не уверен. Чон глубоко вздыхает и прикрывает веки с расслабленной улыбкой. Такой приятный воздух, наполненный ароматом свежести и нежных цветов, врывается в его лёгкие, что с его губ срывается тихий стон. Он с минуту наслаждается им и приятным теплом внутри этих стен, и, кажется начинает наконец-то согреваться. Кончики его пальцев заметно теплеют и розовеют, а по всему телу пробегает слабая горячая волна, как будто внутри что-то разгорается. Он устаёт держать своё тело в вертикальном положении и поэтому просто опускается на спину прямо на мягкое стёганное покрывало. Из его груди вырывается вздох неимоверного наслаждения и блаженства, а глаза сами по себе закрываются. Тело в одну секунду расслабляется и его начинает клонить в сон. Сейчас он испытывает такой необъяснимый комфорт, и сразу же понимает, что приехать сюда после моральной пытки сегодня днём — самое верное его решение. Всегда, выбирая Чимина, это оказывается самый правильный путь. Он — вектор в его жизни, и Чонгук уже абсолютно не сомневался в этом. Женщина по имени Чон Джоси, а по совместительству его мать, сколько угодно может разрывать ему теперь телефон звонками или сообщениями, но ему уже настолько наплевать, что это вызывает у него ехидную улыбку на лице. Он злорадствует, да. Сейчас он мог себе это позволить, ведь ей его не достать, по крайней мере, до завтрашнего дня. Эта улыбка медленно перерастает в тихий болезненный смех вперемешку с лёгким отчаянием, которое вырывается из него через хрипловатый звук. Он, к сожалению, понимает, что всё начинает повторяться. Она вновь хочет надеть поводок ему на шею и манипулировать им, как и до смерти отца. Но сейчас ему совсем не хочется думать об этом, и именно поэтому он наслаждается покоем. Ещё несколько часов назад он готов был кричать от злости, но в этот момент ощущает себя спокойно. Похоже, его место действительно здесь. В этом доме и рядом с Паком, он никогда не ошибался на этот счёт. Чимин входит в комнату спустя несколько минут и включает лампу на прикроватной тумбочке. Он кладёт рядом с гостем полотенце и сухую одежду, чтобы тот мог переодеться. Чонгук даёт себе немного привыкнуть к освещению, а затем с трудом садится и удивлённо рассматривает всё это. Это так внимательно с его стороны и мило. Его поражает та забота, с которой он относится к нему, несмотря на их не самые идеальные отношения. Кажется, что-то между ними сдвинулось с мёртвой точки, когда они откровенно поговорили. Ведь Пак бы мог выйти из себя или игнорировать его, но всё же возится с ним даже пьяным. Родная мать не делала таких вещей, когда он действительно нуждался в опеке и защите, а человек, которого он обидел, поступал с ним так по-доброму. Эти важные мелочи трогают его до глубины души сейчас, и его эмоциональное состояние даёт ещё одну значительную трещину, потому что для него это всё так бесценно. Чон глубоко вздыхает, а потом неторопливо и неуклюже вытирает полотенцем лицо, шею и слегка трёт мокрые волосы. Он берёт в руки простую хлопковую футболку и рассматривает её отглаженные сгибы, думая о том, какой идеальной выглядит даже эта мелочь. Поверить трудно, что это сделано руками Пака. Он со всеми обязанностями так легко справляется, и при всём этом ещё и потрясающий отец. Почему-то парень почти уверен, что если вдохнёт запах от этой вещи, то обязательно ощутит аромат кондиционера для белья с цветочным ароматизатором, которым обычно пахнет от одежды самого Чимина. И даже эта незначительная деталь ему так нравится в нём, чёрт возьми. Он внимательный к таким мелочам и поразительно трепетно относится к чистоте. Явно он не привык делать что-то вполсилы, сдаваться и требовать от себя меньше, чем нужно. Он вырос таким потрясающим мужчиной с добрым сердцем, что Чонгук неизбежно понимает, что это становится большой проблемой для него. — Спасибо, — шепчет он, поглаживая мягкую ткань. — За что? — искренне удивляется Чимин. — За то, что ты… такой, — отвечает Чон и пытается расстегнуть верхние пуговицы на своей рубашке, прилипшей к телу. — Мне не хватало этой обычной доброты и заботы от людей, которые должны были это мне давать сполна. — Ничего не меняется, да? Что тогда, что сейчас, ты всё это черпаешь во мне. — Верно, только мы изменились. Я, наверное, остался таким же, а вот ты... стал другим. — И я тебе новым не совсем нравлюсь? — хмыкает Пак, дёрнув носом. — Наоборот, слишком нравишься, — тихо говорит Чонгук и тяжело вздыхает. — К твоему доброму сердцу прибавилось ещё много хороших качеств. Ты какой-то весь идеальный, твою мать. Жаль, что я не такой же. Чимин пристально наблюдает за ним и замечает, насколько грустные в этот момент его глаза, которые отрешённо смотрят в пол. Похоже, он думает о чём-то своём и самом личном, что вызывает в нём не самые приятные воспоминания. К сожалению, этот парень даже не осознаёт собственной ценности. Несмотря на то, что его постоянно выпячивали перед нужными людьми, словно он какой-то трофей, Чон так и не научился понимать, насколько же драгоценно просто его существование и его внутреннее наполнение. И весь ужас в том, что его нельзя винить в этом, это вина людей, которые его растили. Всё просто: его же никто и никогда не пытался услышать и понять, поэтому он и спрятал ото всех то, что очень болело. Люди вокруг просто не знали его, и на самом деле они очень многое теряли, ведь у него такая прекрасная душа. Ему лишь нужна хорошая поддержка и опора в этом мире. — Что у тебя случилось? — спрашивает Пак, хмурясь. — Почему ты решил, что у меня что-то случилось? — усмехается Чон, как-то болезненно улыбаясь. — А ты что, часто пьёшь среди недели до подобного состояния? Ты еле ноги переставляешь. — Нет. — Поэтому я жду пояснений. — Просто… всё сложно. У меня был важный и очень тяжёлый день, — шепчет устало парень, а его глаза становятся стеклянными, как будто он тонет в глубинах своих мыслей. — Тебе это было нужно? — Очень, если честно. Я так устал. — Что произошло? — Моя мать, — говорит Чонгук, этим всё поясняя, и с раздражением вздыхает, когда у него не получается в очередной раз совладать с собственным воротником. — Она… достала меня. — Что на этот раз? — спрашивает Пак, наблюдая за ним и его нелепыми попытками борьбы. — Она меня душит. — Но ты говорил, что вы не общаетесь. Чон мягко кивает и вздыхает, проводя ладонями по лицу. — Она... добралась до меня снова. Приехала ко мне с таким скандалом. Мы так сильно поругались. Меня это не удивляет, но… — Что, нужно исполнять новую поставленную задачу? — усмехается Чимин, медленно опускаясь перед ним, и вопросительно смотрит на него, как будто спрашивает разрешения. Тот послушно убирает свои руки и, почти не дыша, смотрит на то, как он помогает ему расстёгивать мелкие пуговицы. — Сколько ты с ней не общался? — Я полностью игнорировал её звонки несколько недель, с тех пор как… — Мы встретились? — догадывается Пак и вопросительно смотрит на него. — Так глупо… я надеялся, это заставит её оставить меня в покое. — А это только злит её. — Да, чёрт. Этот замкнутый круг просто невыносим. — И насколько я понимаю, в этот раз ты сопротивляешься? — спрашивает парень, с трудом держа себя в руках, ведь прямо перед его носом открывается вид на одну из самых больших слабостей, которую он часто видел за эти годы лишь в своих сексуальных фантазиях — его широкая грудь. — Тебе страшно из-за этого? — Да. Если я поддамся ей снова… нет, — едва слышно говорит Чонгук и нервно сглатывает, — тогда мне конец. Я не вынесу этого. Лучше я снова сбегу. — Почему ты так говоришь? — удивляется он, поднимая на него встревоженные глаза. И на одну секунду Чон ловит себя на мысли, что тонет в них. Так безнадёжно и не прося ни у кого спасения. Ему нравится погружаться в их глубину, потому что кроме них словно ничего больше не существует. Они такие мягкие и чистые, по-настоящему добрые к нему, какими давно с ним не были. Именно эти глаза не отпускают его долгие одиннадцать лет, с той самой минуты, когда он посмотрел в них в последний раз. Это взгляд того самого мальчишки из соседнего дома, по которому он так сильно скучал до щемящей боли в сердце. И на дне этих чёрных зрачков, окружённых карей радужкой, он находит так много любви и искренности, что становится дико страшно. Несмотря на то, как он вёл себя и ошибался, Пак немо говорит ему прямо сейчас о том, что он ему нужен, и ему действительно интересно знать ответы на свои вопросы. И, Боже, так потрясающе знать, что хотя бы одному человеку в этом мире есть до тебя дело. Чонгук плавно скользит задумчивым и слегка одурманенным взором по его острым скулам и едва слышно вздыхает, приоткрыв губы. Либо это действие алкоголя, либо Пак действительно так хорошо выглядит сегодня, что у него всё внутри подрагивает от какого-то странного волнения. Ему невероятно идёт эта белая рубашка с распахнутым воротом, потому что она подчёркивает его карамельную кожу. А эти красивые волосы уложены так элегантно и открывают лоб, что несомненно идёт в плюс чужой красоте, но в минус его сердцу, ведь это даёт возможность любоваться самым красивым скульптурным лицом. Такой безупречный, чёрт бы его побрал, что от этого даже дыхание сбивается. Он чувствует, что у него внезапно кровь приливает к щекам и они начинают гореть. И это вовсе не от стыда за свои мысли, а из-за смущения и чужой близости. — Чонгук? — мягко спрашивает Чимин и улыбается уголком губ, чувствуя на себе его пристальный взгляд. — Она хочет слишком много, — говорит наконец-то он, медленно моргая. — В её руках вся моя жизнь была всё это время, но она захотела больше. — Что же она ещё может отобрать у тебя? — То, что ей никогда не будет подвластно. То… что она так давно хочет получить, но всё равно не получается. — И что это? — Моё сердце. Она… совсем не слышит, чего оно хочет, а я так устал врать и молчать о его желаниях, — шепчет он. — А ты знаешь, чего оно хочет? — осторожно спрашивает Пак, тихо вздыхая. В ответ на это парень лишь долго молчит, пристально наблюдая за тем, как тот продолжает неторопливо расстёгивать его рубашку. Он сидит сейчас так близко, что ему в нос бьёт вкусный аромат его парфюма, от которого всё резко сводит внизу живота. Чон неотрывно смотрит на то, как медленно моргают его маленькие ресницы, едва касаясь щёк, пока ловкие пальцы справляются с пуговицами. В глубине души, к счастью или к сожалению, он слишком хорошо знает, чего именно хочет. Знает, но так сильно боится озвучить. И это чёртово желание сейчас совсем не хочет сидеть в привычном заключении, а пытается вырваться на свободу под воздействием всего выпитого алкоголя. Его трудно заткнуть, потому что он не способен это контролировать. С каждым разом это становится сильнее него, и как долго он ещё сможет сдерживать себя, невозможно предугадать. Он нервно проглатывает ком застрявший в горле, а после плавно скользит взглядом вниз по красивому лицу напротив и надолго задерживает его на объекте своих грёз в последнее время, которые совершенно не может принять. Нужно быть придурком, чтобы не понимать их характер, но просто так, кажется, легче. Жить в отрицании для него привычное состояние. Но чем больше времени он проводит с Паком, тем сложнее лгать самому себе. Эти губы — какое-то проклятье, сотворённое дьяволом. Сплошной грех, который так хочется ему попробовать. Они лишают его здравомыслия и покоя, разве это нормально? Совсем нет. Они не должны вызывать в нём такие бурные реакции. От них не должны ноги подкашиваться и кровь не должна так сильно будоражиться, когда они улыбаются. Всю жизнь его так настойчиво уверяли, что подобные вещи совершенно отвратительны, но почему же он не испытывает отторжения ко всему этому? Вместо того, чтобы чувствовать желание оттолкнуть от себя Чимина, который находится в эту секунду непозволительно близко для их отношений, ему хочется сократить это незначительное расстояние. Это неправильно, возможно, но в этот раз он этому напору чувств поддаётся, набравшись смелости у высокого градуса в баре. Совсем необдуманно и резко Чонгук вдруг делает то, что точно не должен, и то, о чём, скорее всего, позже очень сильно пожалеет. Он может этим прорывом навсегда испортить их отношения, которые и без того немыслимо хрупкие, но парень не способен ничего с собой поделать. Его рука оказывается на задней части чужой шеи, и в этот момент они оба замирают как по щелчку пальцев. Для них обоих это колоссальный шок, но никто не делает шаг назад. Их глаза сталкиваются в пылком и горящем взгляде, и всё вокруг как будто напрочь меркнет. Все краски и звуки быстро исчезают, и Чон не видит ничего больше, кроме двух пленительных омутов, прожигающих его насквозь до самых костей. От них бросает в дрожь, и вдоль позвоночника проносится целый табун мурашек, а внутри его тела начинается такой необузданный ураган. Внутри всё будто воспламеняется, такое чувство он ни к кому ещё не испытывал. Это так сильно выбивает его из колеи, что он теряет всякую способность нормально функционировать. Каждый орган разрушительно переворачивается, а эмоции губительно выплёскиваются наружу, не в силах больше прятаться в жестоком заточении. И он даёт себе маленький шанс на передышку, мысленно делая обратный отсчёт, чтобы отступить. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, но это совсем не помогает. Дыхание само собой ещё сильнее учащается, а он нервно ёрзает, потому что становится тесно в собственном теле. А Пак в это время готов кричать на всю планету от внутреннего восторга, который дурманит его. Он пытается сдержать тупую улыбку и сам с трудом дышит из-за эмоционального урагана в душе. Это простое действие, сделанное в порыве эмоций, словно ответ на его важный вопрос, который никто из них сейчас не ожидал ни получить, ни дать. Ему не верится. Это похоже на иллюзию, но тепло чужих пальцев на его шее говорит об обратном. Это происходит наяву, но всё же так тяжело это осознать. На одну секунду в глазах Чимина мелькает эта неловкая растерянность от собственных чувств, а затем он решительно берёт себя в руки. На глубокое удивление Чонгука, когда он открывает веки, то замечает, что вместо того, чтобы отшатнуться или возмутиться, тот лишь медленно и спокойно переводит взгляд на его полуобнажённый торс. Несколько секунд он просто молча и нагло оценивает то, что видит, а затем аккуратно распахивает его мокрую рубашку. Чон шумно вздыхает, пока его кожа стремительно покрывается мурашками от некой интимности этого момента. Его одновременно прошибает жар и холод, так парадоксально и необычно. Ещё никогда до этого он не пылал от таких простых вещей. У него такое странное чувство, что вместе с мокрой тканью с него снимают и целый десяток лицемерных масок, которые он носит всю жизнь. И вот сейчас он наконец-то мог перестать притворяться, оказавшись обнажённым во всех смыслах этого слова. Пак оголяет его плечи, плавно стягивая рубашку с его рук, и затем бросает её на пол. Чон наблюдает за тем, как чужие глаза вновь оценивающе пробегают по его телу, но в этот раз он совсем не испытывает желания спрятаться. Ему нравится это, чёрт возьми. Что-то в его сознании неожиданно ломается под натиском таких эмоций, и он больше не хочет говорить себе, что всё это неправильно. Он мягко сжимает пальцы на его шее и продолжает бесцеремонно рассматривать в ответ. Даже под белой хлопковой тканью заметно, насколько подтянуто его тело, но сексуально в нём даже далеко не это. Он не может отвести глаз от глубоких и чувственных изгибов ключицы, на которой спряталась маленькая родинка. Это выглядит так интимно, словно ничего более привлекательного он в своей жизни не видел. Чонгук, перебарывая свой страх, легко касается этой очаровательной отметины кончиками пальцев, а затем облизывает вдруг пересохшие губы. Сейчас он даже не чувствует себя пьяным, но как будто совершенно не в себе. Он замечает, как нарастает интенсивность дыхания Чимина с каждым его робким шагом к нему навстречу, а это говорит о том, насколько же на самом деле ему приятно каждое прикосновение. Он тихо дышит, но Чон слышит, как громко стучит чужое сердце. Он невероятно взволнован и взбудоражен даже сильнее него, хоть и не подаёт вида. Похоже, что не только ему всё происходящее так сильно нравится, Пак тоже с большим трудом держит себя в руках. Неожиданно он чувствует, как чужая ладонь вскользь вдруг проходит по его груди, и от этого простого действия ему хочется выть раненым зверем. Его вводит в ступор и ужас то, как сильно ему хочется, чтобы парень не останавливался. — Я боюсь, Чимин, — срывается с губ Чонгука на выдохе и он зажмуривается. — Собственных чувств? — тихо спрашивает он и напряжённо вздыхает, мягко проводя ладонью по его шее. — Они неправильные. — И ты так очевиден в них. — Я не знаю, что чувствую… это… мне так сложно, — с трудом говорит Чон и учащённо дышит, приоткрыв губы. — А я думаю, что ты всё прекрасно знаешь, — ласково говорит Пак, глядя на то, как тот дрожит всем телом от напряжения, — но отказываешься принимать. Ты так борешься с тем, что сидит внутри тебя. Ты так отчаянно выталкиваешь это, не позволяя себе наслаждаться этим. — Я не такой, как ты… думаешь. Я не… я не могу этого чувствовать к тебе. — Ты хотел сказать к парню? — шепчет Чимин и хмурится, кладя ладонь на его щёку. — Да, к парню. — Можешь, но не хочешь этого делать. Это разные вещи, — с болью в голосе говорит он и горько усмехается. — Но пойми, что в этом нет ничего плохого. Разве это делает меня хуже? — Чимин… — Каждый раз рядом со мной ты ведёшь себя так глупо не потому, что боишься не получить моё прощение, мы оба это знаем. Ты испытываешь ко мне тот спектр чувств, который, как тебе кажется, нельзя испытывать, ведь так? Ответь мне честно, пока ты не можешь лгать. — Но я правда... очень боюсь всё испортить между нами. — Хватит увиливать, ты бегал от этого одиннадцать лет. Ты что-то чувствуешь ко мне? — Может быть, — робко говорит Чон спустя несколько секунд, открывая глаза. — Я не уверен. — Если я не прав, то тогда отпусти меня сейчас. — Отпустить? — испуганно говорит Чонгук. — Разожми пальцы на моей шее и позволь мне увеличить расстояние между нами до прилично возможного, потому что иначе это не выглядит как чёртова дружба, — говорит Чимин. Проходит несколько секунд, но парень этого не делает. Он наоборот испытывает дикое желание вцепиться в него настолько руками и ногами, насколько это только возможно. Ему хочется обнять его так крепко, чтобы услышать хруст костей. Вдыхать его аромат, пока полностью не утонет в нём. Запомнить тепло его кожи и впитать его в себя. Даже своими пьяными мозгами он хорошо понимает, что просто физически не способен дать ему уйти хотя бы ещё раз. Он никогда не простит сам себе этой слабости, если позволит этому случиться снова. Это самый главный страх в его жизни. Если Пак вновь исчезнет, то он просто погибнет. — Я не могу, — отвечает Чон. — Я... лишусь рассудка, если ты оставишь меня. — И как же давно ты чувствуешь эти сомнения в себе? — спрашивает Чимин. — Будь честным со мной, пожалуйста. — Сложно сказать. Наверное… давно. Я не придавал значения этому, пока не осознал, что совсем не могу влюбиться. — Ты копался в себе и искал причину этого в себе, я помню. — Да, но проблема была в тебе. И когда я встретил тебя опять… чёрт. — Что? — удивлённо шепчет Пак. — Внутри меня что-то… происходит. Я чувствую, как там... что-то оживает и расцветает, — тихо и прерывисто отвечает парень, а затем слабо улыбается уголками губ. — Как цветы, о которых ты говорил однажды. И я так боюсь этого, ведь это происходит только с тобой. — Тебя пугает то, что я прав на твой счёт? — Не знаю. Мне трудно… разобраться. В моей жизни никогда не было такого, понимаешь? Я всегда был… другим. — Я знаю, — шёпотом говорит Пак, сокращая ещё немного расстояние между ними. — Полметра? — О чём ты? — недоумевает Чонгук. — Этого тебе достаточно, чтобы чувствовать себя безопасно со мной? Я могу держать эту дистанцию ради твоего комфорта. Парень шумно усмехается и небрежно ведёт плечом. — Я не смог быть в безопасности даже в трёх тысячах двести двадцати трёх милях от тебя. Именно столько было от Бостона до Оксфорда, — отвечает он, отрицательно качнув головой. — Что со мной происходит? Почему ты так влияешь на меня? — Ты же знаешь ответ. Я бы мог озвучить его, но это должен быть твой осознанный и желанный шаг. — Это так тяжело. — Ты можешь игнорировать это всё всегда, если тебе так проще. Но понимаешь, пока ты не примешь одну из сторон своей личности, тебе будет трудно дышать каждый день, — говорит Пак спокойно, но нахмурившись. — Это страшно, я знаю. Столько людей проходят то же, что и ты. И я был одним из них, просто сейчас, пока ещё не слишком поздно, найди в себе смелость с этим разобраться. Тебе станет намного легче. — Я просто не знаю, как мне… разве это правильно? — спрашивает Чонгук, запинаясь. — А что может быть неправильного в честности с самим собой? — шёпотом спрашивает он, поднимая на него грустные глаза, наполненные тоской. — Истина позволит тебе вздохнуть полной грудью. Ты можешь лгать своей матери, мне, да всем вокруг. Но, пожалуйста, будь честным с собой. Ты сам себе причиняешь боль не один день. Ты ведь запрещаешь себе чувствовать, вот что действительно неправильно. Ты в стадии отрицания с самим собой. — И что ты мне предлагаешь? — Делать то, что ты хочешь, а не то, что должен. Отключи мозги и послушай сердце. — Я, наверное, пожалею. — Ты же пьян. — Да, похоже. — Так и наплевать. Завтра ты можешь сказать мне, что всё дело было в этом, а я сделаю вид, что это на самом деле так, — говорит Чимин и обречённо вздыхает. — Я знаю, что в итоге на рассвете мы вернёмся к тому, с чего начали, но а пока что будь собой. Здесь нет никого, кто будет недоволен тобой или осудит тебя за то, что ты на самом деле испытываешь. Мне просто нужна правда, понимаешь? Чего ты хочешь от меня? О чём ты думаешь, глядя на меня? Что ты чувствуешь ко мне? — спрашивает он, снова слегка подаваясь к нему, и настойчиво заглядывает в его глубокие омуты. — Мне нужно знать твою правду, потому что моя мне кажется какой-то слишком сказочной. Я не могу поверить в то, о чём думаю. Чон сглатывает напряжение в горле, скопившееся колючим комом, и борется с собой. Здравомыслие сейчас слишком слабо, а вот эмоции слишком сильны. Ему страшно. Так страшно, что всё сдавливает в груди, словно в тиски, а кислород внезапно вылетает из лёгких. Сердце с каждым вдохом всё сильнее бьётся о рёбра, и готово разбиваться об эти скалы со скоростью наверное, все сто пятьдесят ударов в минуту. Сознание по-прежнему легко дурманит выпитый алкоголь, но вся его решимость почему-то возрастает до небес, когда самый важный человек смотрит на него с такой мольбой в глазах и надеждой. Ему так нужно знать правду, он буквально умоляет о ней. Возможно, это будет самой большой ошибкой, ведь после этого признания всё между ними навсегда изменится. Обратной дороги не будет, но на самом деле её нет с того момента, как они снова встретились. Чонгук это хорошо понимает, но всё равно не способен сопротивляться своему глупому сердцу в данную минуту. Оно не хочет лгать, ведь ему известно, что между ними и так давно всё стало иначе. Он делает первый и такой смелый для него шаг. Он медленно поднимает дрожащую руку и с заметной опаской касается ею его щеки. Такая тёплая кожа, поразительно нежная и бархатная, что её хочется касаться бесконечно. Другая его ладонь крепко сжимает в своей хватке шею Чимина, словно он его спасительный круг в океане этих безумно бурлящих чувств, что его душат и пугают в это мгновение. Его разрушает собственная беспомощность перед ними. Он действует с лёгкой паникой, но несмотря ни на что не отступает. Он плавно скользит кончиками пальцев по его линии челюсти, устремляясь к полным губам, и только лишь на одну короткую секунду замирает, чтобы обдумать свой последний шаг перед неизбежным прыжком в пропасть. Паника окутывает его, но когда Чонгук поднимает глаза и сталкивается с ласковым взглядом напротив, всё становится неважным. Эта необходимая уверенность наполняет его, и он решается переступить черту. Он с большим трудом дышит от своих чувств, но всё-таки решительно и нежно проводит по контуру безупречных губ, что моментально вызывает тихий и совершенно неконтролируемый вздох их обладателя. В это мимолётное мгновение Пак всё понимает. Этот немой ответ для него яснее любых громких слов, и это вдруг так сильно выбивает почву из-под ног, что у него сердце сжимается в груди, а всё тело неожиданно немеет. Он хочет его поцеловать, и это всё, что необходимо знать, чтобы быть уверенным в его чувствах. Все догадки абсолютно верны, и теперь с каждым вдохом панцирь вокруг его сердца крушится всё сильнее, что позволяет выпустить наружу тлеющие годами эмоции. Это невыносимо, твою мать. Это словно какой-то сказочный и волшебный сон, от которого у него кружится голова. Столько времени, лет, месяцев, дней, часов и секунд он лелеет в глубине себя надежду на то, что на самом деле он для него нечто намного большее. И вот в этот самый миг ему удаётся получить такой долгожданный и прямой ответ на свой самый главный вопрос — они больше, чем друзья. Чонгуку становится всё сложнее держать себя в руках, слушая напряжённое дыхание Пака, а градус в его крови помог заметно раскрепоститься и сболтнуть то, что, может быть, он бы не произнёс ещё очень долго. Он не знает, что будет завтра с ним. Наверное, будет очень неловко и чудовищно стыдно, но сейчас ему уже совершенно наплевать на то, что произойдёт после этого вечера. Каждое своё действие уже утром он сможет оправдать, и это право ему дал сам Чимин, но для себя он всё осознаёт окончательно. Это признание было и ему так сильно необходимо, ведь сейчас он снова делает то, что действительно хочет второй раз в этой жизни, и, как оказалось, одно из его самых больших желаний — эти губы. Он чувствует свою уязвимость, робко касаясь их и позволяя себе впервые делать то, чего так боялся, но о чём так долго думал. Чон видит, как от всего происходящего Пак просто млеет, и это вводит его в некое замешательство. Может быть, он всё же солгал ему тогда, и его сердцем владеет далеко не только лишь Мэй? Но если это так, то выходит, что бывший лучший друг по уши влюблён в него с выпускного класса до сих пор. Боже мой. Эта разрушительная правда заставляет резко оборваться его взволнованное сердце. Пак вдруг медленно приподнимается с колен и упирается руками в кровать по обе стороны от бёдер парня. Заметно, что он даёт и ему и самому себе секунду на размышления, а после его ладони начинают осторожно двигаться дальше по матрасу, вдоль чужого тела. Его корпус наклоняется неторопливо вперёд, как будто мягко окутывая в чарующую ловушку. Он упирается коленом на край постели и не сводит пытливых и горящих глаз со своей беззащитной жертвы, жаждущей продолжения этих необычных для него действий. Он так плавно наступает, словно какой-то опытный хищник, а Чонгук, на удивление для него, спокойно и не поддаваясь панике отклоняется назад, держа его за шею. Он позволяет ему пленить себя, и спустя несколько мгновений лежит на мягком покрывале в окружении рук Чимина, который нависает над ним. От этого необычного, но приятного чувства у него что-то нетерпеливо дёргается внизу живота и желание накапливается там электрическим комом. Он так напряжён, что по всему телу чувствует покалывание как будто маленькими иголочками. Уже сейчас ему очевидно, что стоит нажать на стоп и прекратить всё происходящее, но он этого осознанно не делает. Не хочет. Вместо этого он лишь смотрит на то, как всё меньше становится расстояние между ними, когда Пак неторопливо склоняется к его лицу, согнув руку в локте. Чон, сам того не ожидая, задерживает дыхание, когда те самые запретные губы обдают его щёку горячим дыханием и на выдохе произносят: — Теперь я точно знаю, чего ты хочешь, квотербек. — Я влип? — Да. Тебе уже не сбежать от этого. — Мне кажется, я сейчас с ума сойду от того, что со мной происходит. Пожалуйста, останови это. — Для этого я должен тебя поцеловать, — говорит парень, едва ли не касаясь его губ своими. — Тебе станет намного легче. — Чёрт, это напряжение между нами… невыносимо. Ты тоже его чувствуешь? Меня трясёт от него. — Неужели ты его заметил? — усмехается Пак, выгнув бровь. — Не прошло и Рождества, да? — Поцелуй меня, — просит Чонгук, глядя на него. «Поцелуй меня». Наверное, в эту секунду где-то на другом краю света произошёл тайфун, потому что эта фраза подобна взмаху крыла колибри для Чимина. Эти два грёбаных слова, сказанные низким нетерпеливым шёпотом, оказывается, способны разрушить целый мир для него. В глубине его души в тот же момент начинают взрываться победные фейерверки, потому что он понимает, что сказанное им на пьяную голову — его истинное желание. Он так долго ждал этой важной фразы, столько лет мечтал об этом, что сейчас просто не мог сдержать ликующей улыбки и поверить в это. Твою мать, как же приятно наконец-то убедиться в своей правоте на его счёт. Чонгук в самом деле влип окончательно и бесповоротно. Так глубоко и безнадёжно, что у него не было ни единой возможности найти выход из этого. Его чувства стремительно завоёвывали свою территорию в его сердце, но пока он всё ещё оказывал некое сопротивление. Лишь крепкий градус позволил ему сейчас произнести это вслух, и это не совсем то, о чём так грезил Пак днями и ночами. Именно поэтому с большим трудом он всё-таки отступает, упуская из своих рук возможно единственный шанс осуществить свою мечту. Да, это и впрямь его самая заветная мечта, но он не хочет пользоваться этим состоянием. Когда тот протрезвеет, то может возненавидит себя за то, что сказал и сделал, а вместе с этим и его за то, что не остановил. Иногда стоит наступить на свои собственные желания. Неправильно таким образом добиваться желаемого. Чонгук признал свои чувства, его пьяные глаза совсем не лгали, а это то, что так было нужно знать Паку. На данный момент ему этого вполне достаточно. Осталось лишь услышать это при других обстоятельствах, и в его силах этого добиться. И когда это случится, он точно не остановится. — Я прошу тебя, — повторяет Чон, чуть вздрогнув от мурашек, пробегающих по его торсу от лёгких прикосновений. — Не уверен... что решусь снова когда-нибудь, поэтому сделай это сейчас. Я хочу знать, что буду при этом чувствовать. — Не сегодня, — ласково говорит Чимин и аккуратно отстраняется, но парень резко удерживает его за рубашку, хватая её на груди. — Ты этого не хочешь? — спрашивает он с досадой. — Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу. Я мечтаю о тебе с тех пор, как мне было семнадцать. — Тогда почему ты мне отказываешь? — Потому что слишком дорожу тобой. — Что это значит? — недоумённо спрашивает Чонгук. — Эта минутная слабость может мне стоить слишком многого. Когда встанет солнце, твой разум прояснится, и ты можешь возненавидеть себя за всё, что сейчас происходит. И когда это случится, то ты замкнёшься от меня навсегда, потому что по-прежнему не принимаешь своих чувств. — Теперь я ощущаю себя так глупо. — Глупо было бы это сделать. Мне нужно, чтобы твои глаза были ясными, когда после поцелуя со мной ты посмотришь на меня и осознаешь, что потерял целых одиннадцать лет, которые мы могли бы провести вместе, — шепчет Пак, мягко проводя большим пальцем по его губам. — Не хочу, чтобы ты жалел о том, что сделал это пьяным. Не хочу быть твоей ошибкой. Он садится рядом с ним на кровати и на несколько секунд прикрывает веки, чтобы собраться с мыслями. Это довольно сложно сделать, учитывая, какие бурные эмоции сейчас кипят внутри него, но это правильный поступок. Так будет лучше для них обоих. Он знает Чонгука слишком хорошо, возможно, не нынешнего, но прошлого. На утро он будет стыдиться даже того, что уже было, если вообще хоть что-то вспомнит. Может быть, он сам пожалеет о том, что упустил момент, но если они договорились о честности, то она должна быть в каждом аспекте их новых отношений. А добиваться его прекрасных губ подобным образом, когда он не отдаёт полностью отчёт своим действиям — это грязная игра. — Это я настоящая ошибка, — тихо говорит Чон, глядя в потолок немигающим взглядом. — Сплошное недоразумение, а не человек. — Не говори так, — шепчет Пак. — К сожалению, я прав. Помнишь, каким я был в школе? Успешный, красивый, умный, улыбчивый, перспективный, душа компании, одновременно хороший мальчик дома и бунтарь вне его стен. Во мне был драйв, потому что я хоть что-то контролировал. Где же этот парень? Это у него всё получалось, это именно он был гордостью, это он был рука об руку с удачей. А что сейчас? За что бы я не взялся, везде лажаю. — Чонгук… — Я жалок. Не смог оправдать надежд своей семьи. Моя мать меня откровенно ненавидит. Мой отец мёртв из-за меня. Его фирма практически уничтожена из-за меня. Наша репутация с трудом существует, тоже из-за меня. Все бывшие коллеги обходят нас стороной, и практически никто не хочет с нами сотрудничать. Я, как придурок, бьюсь об стену, но наши счета временами вновь стремительно обнуляются. Мы балансируем над пропастью, и если я... не сделаю хоть что-то, всё будет кончено. Я не могу это исправить один, у меня не выходит. Я потерял друзей, будущее, собственную жизнь и самого себя. Всё дерьмо — моя вина. Иногда я должен был просто заткнуть свой поганый рот и терпеть, как всегда это делал, — говорит он и как будто задыхается, рвано хватая ртом воздух. — С чего я решил, что на что-то способен? Я лишь... могу всё разрушать. Если ты не хочешь, чтобы я сломал тебе жизнь снова... прогони меня, пожалуйста. Прямо сейчас. — Ты не способен жить без меня, — говорит Чимин, глядя в пол. — Но ты способен, — шепчет Чон, и его голос заметно надламывается. Пак медленно поворачивается и смотрит на то, как он стремительно разрушается вновь. Его всего заметно трясёт, грудь быстро опускается и поднимается в тяжёлом дыхании, на лбу появляется испарина, а в его глазах блестят слёзы, но он с ними настойчиво борется и лишь крепко зажмуривается. Такое ощущение, что он не понимает, как справиться с этим состоянием, ему очень страшно. Он имел дело с таким, когда его старый друг испытывал приступы панических атак, это похоже на их начало. Он уже знает, как стоит действовать в такой ситуации, поэтому он аккуратно берёт его дрожащую руку и мягко сжимает, первое и самое главное правило — нужно наладить телесный контакт. В этот непростой момент Чонгуку нельзя чувствовать себя одиноким. Квотербек поднимает на него такой загнанный и несчастный взгляд, что становится не по себе. Он так чудовищно разрушен, и если сейчас не протянуть ему руку и не сказать ему, что всё будет хорошо, то он рано или поздно сделает шаг в эту тёмную пропасть, из которой уже никогда не сможет выбраться. Чон с большим усилием, но буквально склеивает себя по кускам ежедневно, пытаясь хоть что-то исправить, и при всём этом он уничтожает себя дичайшим чувством вины за то, в чём не виноват. Это очень страшно. Но помимо этих проблем у него есть ещё и множество других, например, страх принять себя, свои эмоции и влечение. Слишком много это для одного человека, именно по этой простой причине Чимин не позволяет ему сражаться с кучей этих демонов в одиночку. — Ш-ш-ш, — ласково шепчет он гладя его по голове. — Ты не один. Я с тобой. — Я... опять задыхаюсь, — с трудом произносит парень и пытается делать вдохи. — Прости. Пак вспоминает второе правило — переключить внимание. В момент такого состояния нужно постараться переключить внимание на любые мелочи: пуговицы, цветочки на обоях, хрусталики на люстре, окна или что угодно. Самое главное отвлечь его сейчас от нарастающей паники. Нужно постараться подавить это без посторонней помощи и медикаментов, он должен быть достаточно сильным для этого. Чимин опускается рядом с ним на бок, опираясь на локоть и раскрывает свою ладонь держа её вертикально. — Сделай паузу, — тихо говорит он и задерживает дыхание. — Тебе нужно сделать длинный вдох носом и протяжный выдох ртом, помнишь? Не позволяй этому одолеть себя. Посчитай мои пальцы. — Не уходи, пожалуйста. — Дыши, всё в порядке. Я здесь. Давай, не торопясь, не пропусти ни одного. — Один и два, — говорит Чон, мягко перебирая его фаланги. — Молодец. У тебя хорошо получается. Если ещё посмотришь на меня, будет просто замечательно. Сколько там, три? Пять? — Три. — Вот так, уже лучше, да? — Мне так страшно, — дрожащим голосом говорит Чонгук, продолжая рассматривать потолок и на ощупь трогать его руку. — Четыре. — Посмотри на меня. Ты не один, я с тобой, слышишь? — ласково спрашивает Пак, и парень резко хватает его большой палец. — Пять, — тихо говорит он и глубоко вздыхает, закрыв глаза. — Ты не причина всех проблем на этом свете, понимаешь? — спрашивает Чимин и сжимает его ладонь. — Я знаю, кто тебе всё это так долго внушал. Знаю, кто разрушил тебя. Но больше она этого не получит, ты стал намного сильнее. У тебя есть желание бороться, а значит, ей тебя не победить. — Я уже пытался бороться и лишь сделал хуже. — Тогда ты был один, Чонгук-и. Парень открывает веки и с такой огромной надеждой смотрит в его глаза, что в этот момент Пак готов подарить ему весь мир, лишь бы он стал немного счастливее. Он, кажется, настолько сильно нуждался в этих простых словах, что они действуют на него как самое лучшее успокоительное. Чонгук делает несколько рваных вздохов, заметно затихает и перестаёт так сильно дрожать, а его рука теплеет. Он несколько минут дышит через нос, а выдыхает через рот, пытаясь выровнять прийти в себя, а после ему становится намного лучше. Кажется, эту атаку получается подавить. — Спасибо, — шепчет он и устало закрывает глаза. — Часто это с тобой происходит? — встревоженно спрашивает Пак, поглаживая его пальцы. — Всё чаще… если мать появляется в моей жизни. — Господи, что же она с тобой творит? — Убивает. — Она просто чокнутая. Прости, но я её ненавижу. — Иногда... — шепчет парень, приоткрыв один глаз и забавно изогнув бровь, — страшно и стыдно говорить это, но я мечтаю, чтобы она исчезла навсегда. Я жалею, что умер отец, а не она. Я ужасный, да? — Да, но я тоже ужасный, раз понимаю тебя в этом, — говорит Чимин и хмыкает. — Я бывает... думаю об этом, но потом... — шепчет Чонгук и замолкает, тяжело вздохнув. — Что? — Вспоминаю, что это действительно может случиться слишком внезапно, и становится ещё страшнее. Нужно бояться своих самых больших желаний, особенно таких. — Ты её любишь, несмотря ни на что, — говорит Пак, не сводя с него ласкового взгляда. — Ты невероятный. — Я слишком добр к ней. — А она совсем не заслуживает твоей доброты. Чон ничего не отвечает на это, а несколько секунд молчит и наслаждается покоем и владением собой. Благодаря поддержке Чимина у него получается впервые за эти годы справиться с этим приступом удушья. И снова всё дело в нём, когда его талисман рядом, то неизменно всё налаживается. — Мне так хорошо рядом с тобой, — едва слышно говорит он сонным голосом и вновь закрывает тяжёлые веки. — Ты... даришь мне ощущение контроля над моей жизнью. Мне так нравится. — Выходит, я вдохновляю тебя на борьбу? — спрашивает Чимин и мягко улыбается. Он задумчиво смотрит на то, как парень проваливается в сон и тяжело вздыхает, чувствуя, как слабеет хватка пальцев вокруг его руки. Пак осторожно вынимает её из плена и нежно поглаживает его скулу костяшками, с трудом выдерживая ту щемящую боль, которую вызывает в нём сострадание к этому человеку. Так больно за него. Ему даже страшно представить, сколько нужно иметь в себе внутренней силы, чтобы так долго терпеть всё это дерьмо. Он действительно очень восхищён им. Нужно иметь много воли, чтобы противостоять своим заклятым врагам или яростным недоброжелателям, но ещё сложнее бороться с собственной матерью, которая хочет полностью управлять всем вокруг. Наверное, она каждый раз не упускает возможности напомнить ему обо всех его неудачах, или о том, что в могилу отца свёл именно он, хотя это не так. Но это в её духе, она такая бессердечная тварь. Ему чудовищно тяжело воспринимать равнодушно эту историю, ведь он сам отец и ему даже представить страшно, что когда-то его отношения с Мэй могут быть вот такими аморальными и ненормальными. Это же просто кошмар, когда ребёнок терпит родителей сквозь боль, потому что любит их в глубине души и слишком слаб из-за этой любви. Но теперь он ни за что не позволит этой женщине ломать Чонгука дальше, с него уже хватит. Если это допустить, то она может просто уничтожить его окончательно. — Может, я и способен был жить без тебя, но это вовсе не значит, что я был счастливым человеком, — тихо говорит Чимин, убирая несколько кудрявых прядей с лица спящего парня. — Я помогу тебе обрести свободу, даже если ты в итоге вновь разобьёшь мне сердце. Я согласен на это, потому что по-прежнему тебя люблю.