Mistake

Tate McRae — wish i loved you in the 90s Alec Benjamin — Water Fountain Leah Kate — Fuck Up the Friendship Avril Lavigne — Nobody's Home Adele — Easy On Me Skylar Grey — Partly Cloudy With A Chance Of Tears Troye Sivan — Strawberries & Cigarettes Hailee Steinfeld — Wrong Direction BTS — Lights Ella Henderson — Yours James Bay — Us PARK WON — DOWN

Аромат весенней свежести, который пробивался через приоткрытое окно, нежно окутывал всё пространство в комнате, не имеющей своего постоянного хозяина. Сегодня она не пустовала, а на уютной кровати начинал медленно просыпаться Чонгук. Он нежился в окружении мягких подушек, лениво потягивался и всё никак не мог поднять тяжёлые веки. Утренний сквозняк ласково касался обнажённой кожи его рук, и эти лёгкие касания заставляли тело покрываться россыпью маленьких мурашек. Спустя несколько минут он слегка ёжится от прохлады и плавно напрягает пальцы, выпрямляя ноги и руки. Некоторые суставы слабо хрустят в благодарность хоть за какую-то активность за несколько часов, ведь несказанно затекли из-за позы эмбриона, в которой он, кажется, проспал почти всю ночь. Спустя долгие часы спокойного сна он наконец-то медленно выходит из этого состояния и переворачивается на спину. С трудом открыв глаза, он моментально закрывает их снова с болезненным глухим стоном, вырывающимся из его груди. Он прикрывает их ладонью и морщится от резкой головной боли, пронзающей весь лоб и часть затылка. Яркий свет так сильно раздражает и слепит, что хочется выключить просыпающееся солнце, а ещё лучше — просто самого себя, чтобы перестать чувствовать это разбитое состояние. Похмелье всегда является неприятной частью утра после бурного вечера или ночи, он обычно его переносит относительно плохо, потому и старается завязать с таким способом снимать стресс. В этом смысле ему очень помогает спорт. Сублимация позволяет освободить мысли, разгрузить тело от скопившегося напряжения и просто забыться, хоть и ненадолго. Наверное, поэтому ему так важно вернуть в свою жизнь это хобби, оно его исцеляет. Чонгук даёт себе немного времени, чтобы привыкнуть к утреннему освещению, и интенсивно массирует пульсирующие от боли виски. Его, кажется, немного подташнивает, поэтому он даже боится подняться с кровати. В голове всё так сильно кружится, трещит и шумит, что он сразу очень сильно сожалеет о том, что решил найти вчера успокоение в алкоголе. Определённо, не стоило ему ехать в бар и напиваться там в одиночестве, лучше бы всё-таки отправился на стадион и побросал мяч, но тогда он об этом не подумал. Когда его разрывала злость после встречи с матерью, он выбрал самый быстрый и эффективный метод выкинуть себя из реальности, в которой всё, откровенно говоря, паршиво. Хотя, возможно, это было не таким уж и плохим решением, ведь он, похоже, проснулся в доме Чимина, хотя и близко этого не планировал. С одной стороны он, конечно, несказанно рад такому неожиданному сближению, но с другой оказался абсолютно не готов к нему в таком проявлении. Уж слишком много он себе вчера позволил и практически переступил непозволительную черту, совершенно не думая о том, что будет после этого. И от осознания того, что чуть не произошло, его накрывает такая неконтролируемая и дикая паника на несколько секунд. Он ещё раз агрессивно складывает по кусочкам весь вечер в голове, и некоторые очень яркие моменты сразу же дают ему ментальную пощёчину. — Вот дерьмо, — шепчет парень, болезненно морщась. — Неужели, я правда это сказал? Первое чувство, которое его одолевает и заставляет пылать ярче солнца на закате — стыд. За своё вчерашнее состояние в целом и за то, что Чимин увидел его вот таким слабым во всех смыслах. За поведение и за слова, которые он необдуманно произносил, поддаваясь градусу и чувствам. Он так отчётливо вспоминает сейчас фрагменты всего вечера и понимает, что был просто в полном ударе, а теперь ему придётся после этого безобразия каким-то чудесным образом уйти через парадную дверь и оправдаться перед хозяином дома. Как вообще он должен спасти себя в такой ситуации? Жаль, что нельзя просто сбежать через окно и желательно больше никогда не видеться. Боже. Но, конечно, он хорошо знает, что точно не может так поступить, ведь без Пака не способен существовать. Если он сейчас не найдёт в себе смелость столкнуться с ним, то это испортит их отношения, а он этого очень боится. Необходимо как-то перебороть это тупое смущение и постараться забыть всё, как страшный сон. Парень снова тихо стонет и слабо хнычет, как капризный ребёнок, понимая, что в самом деле лежит не в своей кровати, а в гостевой комнате в доме Чимина. Это реальность. Он вновь медленно открывает тяжёлые веки и рассматривает милую люстру на потолке. Она немного странная, но всё же красивая. Напоминает своим необычным строением китайский ветряной колокольчик. Комната в целом и вправду была оформлена в стиле, напоминающем чем-то прованс. Всё так естественно и нежно, что на душе становилось мгновенно как-то даже гораздо теплее, что ли. Абсолютно никакой вычурности и не было излишнего декора или ярких цветов, но так умело создана атмосфера гостеприимного дома. Как будто чьи-то заботливые и талантливые руки с трепетом вносили каждую деталь под своё усмотрение. Всё такое домашнее, что сердце как-то странно трепетало от этого. К сожалению, даже в месте, где Чонгук рос всю свою жизнь, не ощущалось и близко столько уюта, сколько существовало в этой комнате, у которой даже не было постоянного хозяина. Он глубоко вздыхает и аккуратно приподнимается на локтях, чтобы получше осмотреться с другого ракурса. Чон обводит быстрым и изучающим взглядом светлую мебель, которая была слегка с налётом антикварности, а после на стене замечает картину какого-то неизвестного, но талантливого художника, на которой изображён лазурный берег. Красиво и очень мило. Ему так нравится сейчас быть в этом маленьком мире за белой дверью, здесь будто бы ничего не страшно. Так странно, как в фильме Хаяо Миядзаки про Ходячий замок, где в доме Хаула находился компас, и герои переключали его, как тумблер. Как будто и здесь кто-то это сделал, и обстановка во внешней среде резко изменилась, словно и нет этих нескончаемых проблем. Но дело было далеко не в изменившихся наружных локациях, а в том, что рядом с Паком ему всегда было комфортнее, независимо от места. Причина в нём. И он хорошо понимал, что, выйдя за пределы этого дома, вновь с головой окунётся в дерьмо под названием его настоящая жизнь. Но несмотря на то, что ему было чертовски стыдно за вчера, пока его никто не гнал из этих стен, он хотел как можно дольше задержаться в этом месте. Ему хорошо. Именно здесь, как оказалось, не было никаких забот, кроме одной — то, что очевидно происходило между ним и Чимином. Если можно это описать одним словом, то, пожалуй, ураган очень подходит — разрушительная сила со значительной продолжительностью. Начинается так же внезапно и поглощает вокруг всё, что только существует. Закручивает в быстрый вихрь и сбивает с ног. Это какая-то лавина, сорвавшаяся со склона крутой горы, которую невозможно остановить. Стихийное бедствие, и оно непременно уничтожит. То, что произошло вчера, не поддаётся для него каким-то логичным объяснениям. Он действовал совершенно не думая, а добровольно следуя порыву собственного сердца и на поводу у чувств, как и просил его Пак. Воспоминания об этом ненормальном событии начинали быстро мелькать перед его глазами, разрывая ещё не пришедшее в себя сознание. Десятки ярких вспышек уносили его в те самые глубины души, которые он до этого момента просто не позволял себе открыть для кого-то, даже для себя. И это было так странно, чёрт возьми. Это пугало его до волнительной дрожи в пальцах и до колотящегося глупого сердца. Каждый его глухой удар застревал прямо в горле, затрудняя дыхание. Но как бы настойчиво он не пытался себе лгать, именно эти эмоции были самыми честными, что в нём существовали. Чонгук до сих пор ощущал ту бешеную нервозность, нежный трепет, невыносимое влечение и яркое сожаление. Не нужно было этого делать. Наверное, он никогда больше не сможет решиться на это вновь, а особенно в трезвом уме. Совместное воздействие алкоголя и возбуждения сыграли с ним очень злую шутку, раз он буквально как влюблённый школьник просил поцеловать его. Только, если быть предельно честным, он понимал, почему именно Чимин отступил, и мысленно благодарил его за это. Несмотря на то, что он всё ещё чувствовал тепло чужих пальцев на своей коже и слышал аромат чужого парфюма, который вызывал странное желание задохнуться в нём, он рад, что Пак оказался гораздо мудрее его самого и не позволил этому пьяному желанию всё испортить между ними. Так правильно, он был прав. Чонгук не хотел бы сейчас сгорать от стыда в сто крат сильнее, потому что они сделали это. Ему и без того в этот самый момент хотелось провалиться сквозь землю, переваривая правду. Он никак не мог понять, как сделал это, и как вообще смог так спокойно произнести вслух всё то, что лилось из него тем неконтролируемым потоком откровений. Тогда было так легко говорить с ним настолько искренне, что это выбивало из колеи. Похоже, всё дело было в выпитом, иначе как это объяснить? Сейчас, наверное, он бы ни за что не произнёс подобное вот так без каких-то сомнений, и потому был так сильно рад, что у него была возможность оправдать своё глупое поведение. Только как бы сильно ему не хотелось забыть это всё, он просто не мог, да и не хотел. Было совершенно точно выше его сил взять и вычеркнуть из головы те самые эмоции, что он пропустил через себя, когда позволил себе быть настоящим, сняв все маски. Это просто невозможно, он словно ожил. Загорелся какой-то яркой искрой, которая до сих пор не хотела гаснуть. Похоже, Чимин распалил внутри него эмоциональное пламя. К счастью или к сожалению, он слишком хорошо помнил, как его трясло от сексуального напряжения между ними и от сильного желания забыться в ту самую секунду, когда с его губ сорвалась просьба о поцелуе. Он действительно этого хотел слишком сильно. И сейчас, когда уже трезв, то в глубине души сожалел почему-то далеко не о том, что сделал, а о том, что эта мольба была напрасной. От осознания того, что он чуть не натворил, его сначала вдруг бросает в невыносимый жар, а потом в жуткий холод. Он абсолютно не понимает, как будет теперь спокойно смотреть в чужие глаза, помня всё, что позволил им обоим. Ему было так неловко, что хотелось исчезнуть по-тихому, даже не попрощавшись, но это было бы слишком по-детски с его стороны. Настоящим взрослым поступком будет сейчас собрать всю волю в кулак и найти в себе остаток сил, чтобы извиниться за этот вечер. Ему точно не стоило этого делать. Возможно, это было большой ошибкой. Самой большой, которую он когда-либо допускал в своей жизни, ведь это навсегда могло сломать их и без того хрупкую дружбу. А он слишком долго добивался шанса всё восстановить, чтобы вот так нелепо позволить всему разрушиться. Наверное, Пак считал его ещё большим идиотом, чем обычно, но преимущество сейчас было в очевидном опьянении. На это можно спихнуть всё, что он творил, и Чимин наверняка примет это оправдание, уже тогда понимая, что так оно и будет. Он сам подарил ему этот шанс. Чонгук тяжело вздыхает, проводя руками по волосам, и с досадой качает головой, ощущая себя полным придурком. В данную минуту он совершенно не мог успокоиться, зная, что ему предстоит столкнуться с господином адвокатом лицом к лицу после того, как он так жалко просил его о поцелуе. Только пугало даже не это, а неизвестность. Что он будет чувствовать после того, что между ними чуть не произошло? Наверное, начнёт просто умирать от стыда в два раза больше. Что он будет говорить ему? Нужно ли вообще говорить об этом? Может, стоило бы просто игнорировать произошедшее? Он не знал. И хоть ему было тяжело вспомнить какие-то детали из их разговоров, он слишком хорошо помнил свои ощущения, которые буквально лишали рассудка, что тогда, что сейчас. Такого с ним не происходило никогда. Он был готов накинуться на Чимина сам, как голодное животное на желанное мясо, слишком сильно его влекло, и это глупость какая-то. Так бывает? Это же абсолютно ненормально, так не должно быть, и больше не будет. Он себе не позволит дважды влипнуть в это. Парень несколько раз кивает своим собственным мыслям, задумчиво глядя в пол, а после надевает слегка тесную в груди и плечах футболку и джинсы, оставленные вчера хозяином дома. Он не знает сколько сейчас времени, но понимает, что слишком задерживаться определённо не стоит. Ему нужно возвращаться в реальность и делать то, что он должен — выживать и противостоять. Сегодня у него запланирована встреча, на которую он меньше всего хочет идти, но так нужно для бизнеса отца. Для того, чтобы он продолжал существование, ему ещё необходимо иногда дистанционно вести дела и решать многие вопросы, а ко всему прочему у него и самого есть работа, которая требует внимания. Если он не явится в назначенном месте в назначенный час, то мать просто сожрёт его со всем дерьмом, а он пока не настолько чувствует уверенность в себе, чтобы полностью сбежать из этой жизни. Для начала нужно разобраться с самим собой. Чон тихо выходит из комнаты и прислушивается к каждому звуку вокруг. Он останавливается, неловко осматриваясь, а после вспоминает, как именно они вчера добрались до этой комнаты. Он с трудом стоял на ногах и орал песни. Господи, когда он перестанет позориться перед ним? На первом этаже слышен какой-то негромкий шум, так что, вероятно, Чимин уже там, а вот детский голосок не разряжает эту сонную и спокойную атмосферу, значит, Мэй всё ещё спит. Он ненадолго задерживается у двери её комнаты и внимательно рассматривает разрисованную яркими цветами деревянную поверхность, а после бросает изучающий взгляд на стену рядом, где до самой лестницы аккуратной цепочкой висят их семейные фотографии. Так красиво длинный ряд рамок тянется, словно карта их воспоминаний, и она выстроена по мере взросления девочки, от рождения до десяти лет. Такие счастливые они рядом друг с другом, что на сердце становится радостно само собой. Никогда и никто в этом мире не получит настолько широкую и красивую улыбку от Чимина, только лишь его дочь. Это её личная и самая драгоценная привилегия. Далеко не у каждого родителя душа переполнена такой бескрайней любовью к своему ребёнку, и далеко не каждый ребёнок так сильно привязан к своему отцу. Между ними существует просто какой-то неописуемый космос, и не нужно быть гением, чтобы понимать, что они не способны существовать по отдельности. Глядя на кучу снимков из различных живописных мест, Чонгук понимает, насколько же огромный мир Пак хочет показать ей. Очевидно, что он мечтает подарить ей всю планету. Он не жалеет на неё ни времени, ни сил, а всё, что у него есть, отдаёт только ей. Разве это не запредельно восхитительно? Рядом с ней он и сам весь светится от любви и счастья, и это самое красивое, что только может быть на этом свете. На многих фотографиях есть родители Чимина, а на некоторых он даже замечает с ними Тэхёна и автоматически по-доброму улыбается. Они самая настоящая семья. Он всегда был частью их, ведь с самого рождения малышки является для Пака опорой, совсем не удивительно, что они до сих пор так дружны. Вместе они прожили трудное время, несмотря на то, что были порознь. Им удалось не потерять эту связь, она лишь окрепла. Здорово, что они сохранили дружбу спустя столько времени, но от этого и было слишком больно, ведь на этих семейных снимках мог быть и сам Чонгук. Если бы он тогда в юности был сильнее и не позволил бы забрать у него самое важное, что у него было, то мог бы быть важной частью этой идеальной жизни. Только, увы, всё далеко не так. Для старого друга он тот, кто его предал и лишь завоёвывал доверие снова, а для его дочери и вовсе абсолютно чужой человек, который внезапно вмешался в их существование. Хотел бы он всё это изменить, но это не в его силах. Прошлое невозможно исправить. Всё, что он мог — бороться с настоящим, чтобы построить будущее, о котором мечтал. Чон с сожалением вздыхает и неторопливо идёт вниз по лестнице, разглядывая всё вокруг и мысленно набираясь смелости для будущей встречи. Ему не привыкать сталкиваться со своими страхами лицом к лицу, но сейчас было как-то особенно не по себе, потому что ко всему прочему он сгорал от стыда. Но в этот раз вместо того, чтобы быть честным с самим собой, он выбирал привычный способ сбежать от проблемы — маску. Он натянул её на лицо быстро и легко, зная, что это обязательно поможет. Это даст ему возможность избежать неловкости, наверное. Хотя с Пак Чимином он никогда не мог быть ни в чём уверен. В холле сразу же чувствуется запах сладкой выпечки, который резко бьёт в нос. Он такой вкусный, что у него живот сводит от голода. Он давно не просыпался вот так, в доме с запахом еды вокруг, в обычном человеческом уюте и комфорте. Благодаря этой атмосфере он даже как-то немного успокаивается. Он интуитивно находит кухню, ориентируясь в помещении довольно легко. Конечно же, Пак уже возится с завтраком, потому что скоро Мэй будет собираться в школу, судя по всему. Чонгук неловко замирает в дверном проёме, наблюдая за ним, и едва слышно выдыхает. В комнате тихо, лишь включён телевизор на стене и Чимин мельком бросает взгляд на новостной репортаж в эфире, пока готовит чай для дочери. Он выглядит таким безупречным даже в такую рань, что сердце опять пропускает удар. Уже одет в идеально выглаженную рубашку, расстёгнутую до живота, и в зауженные брюки, а на его шее болтается развязанный тонкий чёрный галстук. Почти готов к тому, чтобы быть идеальным адвокатом и отцом, ведь очередной новый день несёт за собой ответственность и определённые роли, но для него они желанные. В этом и разница между ними. Он двигался по кухне так легко, грациозно и непринуждённо, практически на автомате выполняя все обычные хозяйственные манипуляции. Заметно, что он полон жизненной энергии и, похоже, хорошо выспался. Чонгук не помнил, как уснул сам и как долго они вообще разговаривали с момента встречи, но, кажется, было около десяти или вроде того. И пока он думал об этом, то ему вдруг стало интересно, чем его бывший лучший друг занимался обычно по вечерам, когда укладывал дочь спать и у него была возможность пожить свою собственную жизнь? Как он проводил своё свободное время? Что любил? Какую музыку слушал? Какие фильмы смотрел? Что читал? Было ли у него хобби? Он знал все эти мелочи раньше, когда им было по семнадцать лет, а сейчас Чимин уже взрослый мужчина. Раньше он фанател от фильмов ужасов и аниме, слушал старый рок и поп, но у него была коллекция пластинок с классической музыкой для танцев. Часто гонял на скейтборде и до середины ночи мог играть в видеоигры или читать учебники по астрономии, ведь всегда любил звёзды. Был обычным мальчишкой, который, как и все, наслаждался своей молодостью, но это было так давно, словно в другой жизни. Сейчас он не знал о нём ничего, но понимал, что, должно быть, этот парень очень изменился. — Так и будешь стоять в дверях? — спрашивает Пак, не обернувшись, и вытирает руки полотенцем. — Проходи, садись. Парень нервно выдыхает, несколько секунд мешкается, но всё-таки делает шаг в комнату и бесшумно двигается к столу. Он усаживается на комфортный барный стул и с трудом пытается контролировать эмоции, которые сейчас перебивают друг друга одна сильнее другой. Чимин медленно поворачивается к нему, и в этот момент Чонгука прошибает холодный пот, а дыхание замирает само собой. Господи, он вообще реальный? Как человек может настолько хорошо выглядеть с утра? Сейчас ему открывается слишком привлекательный вид на его полуобнажённую грудь, и эта абсолютно простая вещь заставляет вдруг его щёки пылать адским огнём. Он не понимает, куда себя деть. Глаза испуганно мечутся из стороны в сторону, и он молится мысленно только о том, чтобы Пак не заметил этого, хотя это просто невозможно. Его почему-то накрывает такая дикая паника из-за подобной мелочи, что ему хочется дать себе по лицу прямо сейчас, чтобы взять себя в руки. И когда он случайно наконец-то сталкивается взглядом с ним, то понимает, что опять попался. Тот самодовольно ухмыляется, улавливая его очевидный интерес, а затем неторопливо начинает застёгивать рубашку, скрывая наготу. Чон неловко мнётся и резко опускает голову, подпирая лоб пальцами. Ему становится стыдно за себя в два раза больше. Чимин обводит его долгим и изучающим взглядом, оценивая, в каком он сейчас состоянии и насколько ему ещё паршиво после вчерашнего. Он замечает сильные синяки у него под глазами, неровные полосы от подушки на щеке, напуганные глаза и румянец на коже. Не ошибся ни вчера, ни сегодня. Очевидно, Чонгук совсем не понимает, как сопротивляться собственному желанию, находясь рядом с ним. Ему трудно поднять взгляд, а значит — он всё очень хорошо помнит и сейчас вновь напуган своим интересом. Так занимательно наблюдать за ним, а особенно проверить, как же поведёт себя, если вновь начать провоцировать его. — Доброе утро, — говорит Чон, бегая осторожным взором от него к экрану телевизора и обратно. — Доброе ли? — спрашивает с усмешкой в тоне Пак, а после игриво прикусывает кончик языка. — Я думал, что будет хуже, — шепчет он. — Как себя чувствуешь? — Лучше, чем заслуживаю. — Голова? — Да, — слабо кивает парень. — Жажда? — Да. — Ты хотя бы поспал? Вчера довольно быстро отключился. — Да, спасибо за заботу, — говорит Чонгук и глубоко вздыхает, вновь виновато потупив взгляд. — Кстати, насчёт вчера, слушай… — М-м-м? — протягивает с интересом Чимин, самодовольно выгнув бровь. — То, что случилось... точнее... чуть не случилось... Боже, — вздыхает он, слегка качнув головой, словно отгоняя воспоминания, — мне очень стыдно. — За что именно? За свой пьяный вид? За желание ко мне? За смелые откровения? — За... всё, наверное. Я вёл себя как какой-то придурок. Я сожалею. — То есть, ко мне может влечь только придурка? — спрашивает Пак и хитро улыбается. — Нет. Я не об этом. Ты же понял, что я имею в виду. Я просто... слушай, не относись серьёзно к тому, что я говорил, ладно? — робко просит Чон, морщась. — Я был не в себе. — Ах, ну как скажешь, — спокойно говорит Чимин, почему-то странно усмехнувшись, и пожимает плечами. — Хорошо. — Да? Порядок? — недоумённо спрашивает тот, глядя на него. — Между нами всё нормально? — Ну да. С кем не бывает любовных признаний по пьяни. С тобой, кажется, это частенько случается. Наверное, не стоит обращать внимания на такую глупость. — Точно. Давай просто забудем. — Выпей, — говорит Пак, оставляя на столе перед ним большой стакан и блистер с лекарством. Чонгук удивлённо рассматривает напиток красного оттенка, в котором позвякивает лёд, и выгибает брови. Он совсем не ожидал, что после того, как вчера он бесцеремонно вломился в чужое личное пространство в очередной раз и вёл себя так раскрепощённо в какой-то степени, Чимин будет ещё и заботиться о нём. Это, если честно, так трогает его. — Что это? — Я знаю, что ты, скорее всего, хочешь кофе, но сейчас тебе его нельзя. Он повысит и без того высокое давление, тогда у тебя черепная коробка просто будет разрываться весь остаток дня и ты долго не сможешь прийти в себя. — У тебя хорошие познания в лечении похмелья, — говорит Чон и улыбается уголком губ. — Знаешь, у меня была весьма бурная молодость. Иногда я пил гораздо больше тебя, так что мама умела привести меня в порядок, чтобы я пошёл в школу на следующий день, — отвечает он, безразлично пожимая плечами. — Так ты поэтому был самый живой после вечеринок? — тихо смеётся Чонгук и резко морщится, прикладывая ладонь ко лбу. — Чёрт. — Адвил — от головной боли, а клюквенный сок и минеральная вода помогут привести твой организм в живое состояние. Выглядишь ты не очень, — поясняет Пак, продолжая его пристально рассматривать, склонив голову на бок. — Хочешь есть? — Не особо, — морщится парень. — Меня слегка мутит. — Не удивительно. Но вообще-то я на тебя и не готовил, без обид. — Было бы слишком нагло, если бы я на это надеялся. Мне нравится, какой ты честный, обычно люди пытаются выглядеть гостеприимными, даже когда не очень рады гостям. — Не такой честный, как ты вчера, конечно, — говорит Чимин с усмешкой, выгнув бровь и отпивая кофе из кружки с единорогом, которая, очевидно, принадлежит его дочери. — Но да, я весьма прямолинейный. — Боже, я сейчас умру от этой неловкости. Ты этого не забудешь просто так? То, что произошло вчера… — мнётся Чон и коротко вздыхает. — Правда прости. Мне не стоило этого делать. Мне жаль, я не знаю, как оправдать своё поведение. — Ты действительно об этом сожалеешь? — Да, — кивает парень и хмурится. — То есть нет… я не... хорошо, что приехал. Я всегда рад провести хоть одну минуту с тобой, но мне стыдно, что я пришёл в таком виде. — А-ах, так ты об этом говоришь, — усмехается Пак, складывая руки на груди. — Да, — шепчет Чонгук смущённо, понимая его тон. — Мне так стыдно за это. — Стыдно, значит. — Да. — Ну, знаешь, с кем не бывает. — Я просто… перебрал. Прости. — Конечно, — говорит Чимин, слегка кивнув и принимая эти правила игры, которые вчера сам же дал ему в руки. — Забудь, неважно. — Правда? — недоверчиво спрашивает Чон, поднимая на него взгляд. — Просто выпил больше, чем стоило бы, — говорит он, садясь напротив. — Я не буду тебя за это распинать. Ты же не натворил ничего сверхъестественного. — Нет, вроде бы. — Конечно. Не орал песни на весь дом и не лез ни к кому целоваться. Так что всё в порядке, — говорит Пак, непринуждённо дёрнув плечами и нагло приподнимая бровь. Чонгук моментально вспыхивает стыдом, отчего его щеки начинают пылать, а шея покрываться красными пятнами. Да что он делает, твою мать? Он это специально? Ему было в эту секунду так неловко, что он не знал куда деть себя. Он не думал, что Чимин скажет об их «недопоцелуе» вот так в лоб и без церемоний, но при этом это даже не звучало упрёком из-за его мягкой интонации. Он словно пошутил, но эта шутка была предельно ясна им обоим. После этих слов парень просто язык проглотил и не мог выдавить из себя ни одного чёртового слова, потому что в голове не было ничего, кроме картинок вчерашнего вечера: его собственные томные вздохи, тяжёлое дыхание от возбуждения, грохот сердца в груди и губы, которые он так сильно хотел поцеловать. Боже мой, как он вообще докатился до таких фантазий? Это неимоверная глупость. Он не мог поверить, что вёл себя таким образом. Чон мягко качает головой и прикрывает веки, тяжело вздохнув. — Расслабься, квотербек, — говорит Чимин с лукавой улыбкой, замечая его нервозность. — Я же сам дал тебе право оправдать всё опьянением. Это была единственная шутка на этот счёт, обещаю. Но вот по поводу песен… — Господи, как же стыдно, — стонет он, проводя руками по волосам. — Я надеюсь, что Мэй не помешал? Кретин, я должен был подумать, прежде чем ехать сюда в таком виде. — Если бы ты ей помешал, поверь, ты бы об этом знал, — смеётся Пак. — Она из тех людей, кто выражает недовольство очень ярко. — Я просто ужасно веду себя, когда выпью. Могу я как-то извиниться за это? — Ты хочешь извиниться за то, что… — Испортил вчерашний вечер вам. Я обещал не нарушать личное пространство, но облажался опять. — О да-а, — протягивает Чимин и снова смеётся. — Границы этого понятия для тебя, оказывается, очень размыты. — Я, если честно, не очень думал о том, что делаю. Полностью отключил мозги. — Может, это не так уж плохо? Ты вёл себя очень… — Боже, — выдыхает Чон, — пожалуйста, перестань. — Необычно, — говорит он, томно глядя на него. — Так раскованно. Я узнал так много интересного о твоих мыслях. — Прошу, давай сменим тему. Я сейчас сгорю от стыда на этом месте, — говорит парень, закрывая лицо руками. — Забудь весь этот бред, что я наговорил, хорошо? Я просто был пьян. — Ладно, — шепчет Чимин, мгновенно меняясь в лице, и опускает отчуждённый взгляд. — Как скажешь. Он меняется словно по щелчку пальцев, разочарованно хмыкает, но всё же и вправду отступает. Так странно, что ещё секунду назад он готов был душить своим напором, лишь бы добиться откровений, а сейчас ведёт себя так, будто действительно ничего не случилось. Чон подозрительно смотрит на него и наблюдает за тем, как тот нервно водит пальцами по краю чашки, покусывая губы и о чём-то задумавшись. Он тихо вздыхает и почему-то чувствует вину за то, что в очередной раз не способен найти в себе смелость, чтобы признаться в том, что является истиной. Атмосфера между ними складывается какая-то неловкая, и чувствуется это сильное напряжение, от которого даже дышать трудно. Вчера он был очень честным, но откровенничать было так легко только под градусом. Сейчас же ему вновь хочется с корнями выдернуть из себя всё, что он испытывает к человеку напротив, потому что эти эмоции не должны так влиять на него. Это всё неправильно и, возможно, они были так обострены несколько часов назад из-за различного ряда обстоятельств: алкоголь, эффект накопления, долгое одиночество. Но он нуждался в Чимине, и это абсолютная истина. Он всегда давал ему человеческое тепло, вот, наверное, и навыдумывал себе всё это своим искажённым сознанием. Так легче было думать. Легче оправдывать свои поступки и очевидную слабость. И больше всего он сейчас был благодарен бывшему лучшему другу за шанс прикрыться тем, что был пьян. Чонгук вновь тяжело вздыхает и замечает, что Пак сидит какой-то задумчивый или даже грустный. Он так и не поднимает взгляд, а почти не моргая смотрит на столешницу. На его лице периодически появляется какое-то смятение или растерянность, а глаза такие печальные, что сердце вдруг неприятно волнуется. Неужели, его так сильно расстраивает то, что он не может произнести вслух всё то, что говорил вчера? Или есть другая причина такого настроения? Но независимо от того, что его так огорчило, это слишком заметно. И для него это так странно, ведь он давно не видел его вот таким. — Знаешь, я тут вспомнил. Кажется, вчера я решил, что должен приехать, чтобы пригласить тебя на день рождения, — говорит Чон, почёсывая бровь и пытаясь вновь завести разговор, чтобы хоть как-то сгладить эту тишину. — Как будто другого шанса на это у меня не будет, ну ладно. И, похоже, я ничего об этом не сказал. — День рождения? — удивляется Пак, выгнув бровь, и допивает свой кофе. — Да. Я бы хотел больше всего видеть именно тебя там. — Чёрт, у тебя же действительно совсем скоро день рождения. Я и забыл. — Да, через десять дней. И впервые за эти годы мне хотелось бы отметить его с теми, кого я сам приглашу. И вот… — тихо говорит он, пожимая плечами, и натянуто улыбается, — тебя я приглашаю первым. Что скажешь? — Что, хочешь устроить вечеринку, как в далёком прошлом? — усмехается Чимин. — Вроде того, — радостно улыбается Чон. — Ты же помнишь, да? — Что? — Чем закончилась для меня одна из них, — смеётся Пак, указывая на второй этаж, где находится Мэй. — С тех пор я на них не хожу. — Ну... сейчас тебе уже не семнадцать. Ты поумнел и… — Реакцию натренировал, как говорит Тэ. — Он неисправим, — заливисто смеётся Чон. — Но я думаю, что тебе там понравится. Людей будет не очень много, уютно и весело. — Звучит неплохо. Давно я не развлекался таким образом. — Так значит, ты придёшь? — с надеждой спрашивает Чонгук, глядя на него своими огромными глазами. — Слушай, вообще-то, мы не настолько близки. Мне придётся готовить тебе подарок, — говорит Чимин. — Я понимаю, — кивает парень и морщит нос. — Пожалуйста, просто приходи, для меня это будет лучшим подарком. — Где это будет проходить? — У меня дома. Я решил, что это лучшее решение для небольшой вечеринки, — отвечает Чон, вспыхивая радостью. — Ну... так ты придёшь? — Я подумаю, идёт? — предлагает он, нежно улыбаясь ему уголком губ. — Но ничего не обещаю. Я могу быть занят работой или дочерью. Мне трудно строить планы так легко. — Это лучше, чем категоричное нет, — отвечает Чонгук, не скрывая своего ликования, и начинает сиять от улыбки. — Папа? — раздаётся громкий голос Мэй у лестницы. Девочка стоит и с удивлением рассматривает отца, который весь светится в компании чужого для неё человека. Он лучисто улыбается, а его глаза наполнены теплом и лаской. Никогда он не смотрел так на других людей, и это задевает её. Это сразу же вызывает на её лице очевидное недовольство и раздражение. Сначала она испытывает шок от того, что Чон в принципе находится здесь, а после начинает быстро переваривать эту информацию. Он ей и до этой секунды не очень-то нравился, а сейчас она ясно понимает, почему именно её так выводит из себя его присутствие в их жизни. Дело было далеко не только в том, что она ему совсем не доверяла из-за того, что тот обидел самого главного члена её семьи. Проблема была в том, что рядом с ним её отец по неясным ей причинам улыбался так по-настоящему и ослепительно, как будто он значил для него нечто большее, чем просто друг. Он не был таким раньше, но она знала, что так смотрели на тех, кого не хотели отпускать, а это был тревожный сигнал. Это та самая драгоценная улыбка, которую её отец дарил очень ограниченному количеству людей. Его глаза горели и, похоже, он чувствовал себя в его компании лучше, чем с кем-либо. Ей очень не нравилось, что в последнее время он отдавал этому человеку слишком много своего внимания, и это внезапное чувство дикой ревности пронзало её маленькое сердце насквозь, словно острая стрела. Она сердито хмурит маленькие брови, пока связывает волосы в низкий хвост, а потом сверлит испепеляющим взглядом Чонгука. Меньше всего она ожидала увидеть такую картину утром в их доме, где обычно не бывает никого кроме Тэтэ и Джиа. Это вызывает в ней прилив неконтролируемой злости, которую ей с трудом удаётся скрыть. Она замечает на нежеланном госте знакомую одежду, и понимает, что он был здесь с ночёвкой. — Детка, ты немного проспала, — говорит Пак, глядя на наручные часы. — У тебя очень мало времени. Автобус скоро приедет. — Ты меня не отвезёшь сегодня? — Я должен ехать в другую часть города, у меня важная встреча. Извини, малышка. — А почему ты меня не разбудил вовремя? — недовольно спрашивает она. — Кажется, я потерял счёт времени. Был занят готовкой. Твои любимые панкейки сделал, садись. — Ладно, — фыркает Мэй, опять разглядывая гостя. — А что он здесь делает? — Его зовут Чонгук, ты помнишь? — строго спрашивает Чимин, но ласково улыбается ей. — Не обязательно так очевидно показывать своё пренебрежение. Будь вежливой, не вредничай. — Что Чонгук здесь делает? — исправляется она. — Я могу уйти, чтобы не мешать вам. Я и так уже слишком задержался, — тихо говорит Чон заметно нервным тоном и смотрит на него. — Отличное решение, — с издёвкой говорит девочка. — Нет, — отрезает Пак и снова бросает мягкий взгляд на дочь, начиная неторопливо завязывать галстук. — Всё хорошо, ты мой гость. Мы можем позавтракать все вместе, так ведь? В этом нет никакой проблемы. Мой друг плохо себя чувствовал вчера и остался ночевать. Я не мог выгнать его на улицу ещё и в такую жуткую погоду. Это элементарная вежливость. — А у него что, не было возможности вернуться к себе домой? Это элементарное приличие, мог бы и уехать. Почему он был здесь? — Он разве тебе чем-то помешал? — Нет, — раздражается Мэй, садясь на ступеньку, и зашнуровывает обувь. — Тогда в чём дело? Ты сегодня не в духе? — спрашивает парень, выгибая бровь. — Давай не будем портить друг другу настроение. Быстро завтракай и собирайся. — Я не хочу, — холодно говорит девочка. — Что значит «не хочу»? — интересуется Чимин, непонимающе глядя на неё. — Куплю себе что-нибудь в школе, когда проголодаюсь. У меня полно карманных денег благодаря правилу «Десять баксов». — Солнышко, так ведь нельзя. Нужно позавтракать, иди скорее. Успокойся и сядь за стол. — У меня совсем нет времени, сам же сказал, — говорит она с сарказмом, хватая рюкзак, и быстро идёт к двери. — Мэй. — Папа? — Автобус ещё не приехал. — Я подожду его на улице, — говорит малышка и хлопает дверью. Чонгук замечает, как Чимин резко вздрагивает от этого звука и болезненно морщится. На его лице напрягается каждый мускул, а желваки плавно перекатываются, когда он сжимает острую челюсть. Очевидно, что он злится из-за такого не очень воспитанного поведения дочери. Он тяжело вздыхает, с раздражением хватает приготовленный для неё пакет с ланчем со стола и уходит вслед за ней, ничего не говоря. Но в этом и нет никакой необходимости, и без лишних слов всё предельно ясно. Чон чувствует себя так паршиво, понимая, что эта глупая стычка произошла из-за его присутствия, и сейчас жалеет, что не ушёл раньше. Хотя в глубине души он хорошо понимает, что Мэй ведёт себя таким образом не потому, что ей не нравится именно он, а потому что в принципе кто-то лезет в их жизнь. Она явно сильно обижена и ревнует отца, но Пак сделал самый правильный выбор в такой сложной ситуации. Он отправился за ней следом в ту же секунду, зная, что для неё это крайне важно. Таким образом он показал в первую очередь ей, что она для него всегда была и будет на первом месте, невзирая ни на какие обстоятельства. В этот чертовски странный момент Чонгук отчего-то чувствует себя так неудобно, что сердце сжимается под рёбрами, словно загнанная вольная птичка в клетку. Хоть он знает причины такого поведения, всё равно это почему-то ранит, а в особенности то, с какой злостью она отзывается о нём. Только ей это простительно, ведь для неё сейчас нарушаются привычные границы мира, а он здесь абсолютно лишний. По каким-то непонятным причинам Мэй ощущает угрозу, но он меньше всего хочет быть проблемой для их потрясающих отношений. Когда он собирался всё вернуть, то заведомо знал, что если хочет быть Чимину кем-то близким, то ему необходимо найти подход и к его дочери. Они неразделимы. А значит, нужно каким-то образом убедить её в том, что с его стороны нет никакого подвоха и он больше ни за что на свете не причинит боль тому, кто безгранично дорог им обоим. Спустя, наверное, долгих минут пять парадная дверь в доме наконец-то открывается и в холле слышны торопливые шаги по направлению к кухне. Пак входит в комнату, словно какой-то ураган, и сразу же бросает нахмуренный и рассеянный взгляд на него. Он кажется таким напряжённым, что по рукам пробегает неприятный холод. Похоже, их разговор не прошёл предельно гладко. Хорошая атмосфера моментально уничтожена маленькой фурией, а все дальнейшие разговоры, очевидно, на сегодня закончены. Он не догадывается даже, что именно они сказали друг другу, но ему становится очень хорошо ясно, что в данный момент лучше не спрашивать об этом. Чимин похож на оголённый провод, поэтому касаться его сейчас — себе дороже. Парень понуро опускает голову и тяжело вздыхает, не зная, как себя вести в этот момент. Странно ощущать себя предметом ссоры в их безупречной семье, он ведь даже не её часть. И ему жаль, потому что он совершенно не хотел этого. — Извини, — вдруг шепчет Чимин первым, опираясь ладонями на столешницу и с сожалением качает головой из стороны в сторону. — Она иногда так невыносима. Правда, извини за её невоспитанность. В такие моменты я не понимаю, как действовать. Я, вроде, стараюсь быть хорошим отцом, учу её манерам, прививаю уважение к старшим, но... видимо, дерьмово стараюсь. Быть родителем так сложно, ты бы только знал. — Ты хороший отец, и девочка у тебя замечательная. Просто... — Не защищай её. Это было некрасиво, и то, что она себе позволяет такое — моя вина. — Дело ведь не в её характере или воспитании. Просто я ей не нравлюсь, — говорит он с сожалением и хмыкает. — Ей мало кто нравится, так что не бери это на свой счёт. — Не стоило мне оставаться. Она права, я должен был уехать вчера или уйти утром, как только проснулся. — Нет, всё хорошо, — протестует Пак, бросая на него обеспокоенный взгляд, а после устремляет его в стол, и он становится таким пустым и стеклянным, что Чонгуку выть от этого хочется. — Просто моей дочери нужно иногда смотреть шире. Мир вертится не только вокруг неё, но я ей редко об этом напоминаю, потому что мой личный мир сосредоточен только на ней. Я старался не растить её эгоисткой, но это было неизбежно. — Тебя так сильно расстроил разговор с ней? — осторожно интересуется он. — Что? — тихо спрашивает парень, с трудом вырываясь из своих размышлений, и отрицательно качает головой. — А, нет. У меня есть другие серьёзные проблемы. — Может, я могу как-то помочь тебе решить их? — Ты уже и так достаточно сделал для того, чтобы решить часть моих проблем. Ты помог моей дочери, а это для меня важнее всего. Остальное к чёрту, порядок. — Но я ведь вижу, что с тобой что-то не так. — Да всё не так! Всё, твою мать, не так. Но я с этим разберусь, — раздражается Чимин, переходя на шёпот и дёргая узел галстука, который его душит. — По-другому быть не может. — Чувствую, что я лишь прибавил тебе трудностей, — говорит Чонгук и тяжело вздыхает, качнув головой. — Мэй очень недовольна нашим общением. — Не бери в голову, сегодня она просто не в духе. Я поговорю с ней позже. — Ладно, — шепчет Чон, не сводя с него пытливых глаз. — Но всё равно извини. Он видел, что внутри него творилось что-то совершенно не нормальное. То, чего он не замечал прежде в нём после возобновления их общения. Там страшный шторм, который разрушал его железное самообладание, а за наружным холодом и стойкостью скрывалась надломленность. Произошло что-то, что ранило его. Он почти уверен, что в его жизни что-то шло не так, но Пак гордо молчал, не позволяя кому-то себя жалеть или просто по-человечески сочувствовать. Его мысли сейчас явно блуждали где-то очень далеко и конфликт с дочерью как будто лишь ударил его ещё сильнее под дых, потому что выбил из равновесия. Было так заметно, что он не мог собраться. Не мог прийти в себя и постоянно падал куда-то в глубину своей проблемы, с трудом цепляясь за реальность, но в этот раз не находил опоры под ногами. Чонгуку самому хотелось сделать к нему первый шаг навстречу, но только он не знал, нужно ли это? Хотел ли Пак этого, ведь изо всех сил старался «держать лицо» любой ценой, и бывший друг точно последний человек, в котором бы тот искал поддержку. Он видел, как тяжело ему давались попытки сейчас взять себя в руки, и нутром чувствовал, что просто обязан хоть как-то помочь, хотя бы какими-то словами. На протяжении всего этого времени, несмотря на свою злость и другие негативные эмоции, Чимин находил в себе силы, чтобы наступить на свою гордость, помогал ему и протягивал руку помощи. Каждый раз давал ему опору, в которой он так нуждался. И, наверное, поэтому всё же он хоть и нерешительно, но ломает себя в этот раз ради него. Он тихо подходит к нему, и Чимин поворачивается, недоумённо сводя брови. Непонимание сейчас так ярко выражено на его лице, что на долю секунды Чон очень сомневается в правильности своих действий, но не отступает. Он несколько секунд рассматривает глубокую морщинку между его бровей и растерянные глаза, но делает ещё один маленький шаг. Расстояние между ними заметно сокращается, Чонгук ждёт ещё секунду, чтобы дать шанс отступить, но не себе, а ему, и потом всё же обнимает. Он осторожно кладёт руки на чужие плечи и тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Даже несмотря на не самые приятные обстоятельства, от нежных чувств внутри всё переворачивается. В эту минуту ему хочется, чтобы без лишних слов или прочего дерьма Пак просто понял его, потому что говорить он откровенно не очень умеет, точнее, всегда говорит что-то не то и не так. Чонгук чувствует, как спустя лишь пару секунд крепкие руки обнимают его за талию в ответ, и от этого сразу облегчённо вздыхает. Становится так тепло на душе от осознания, что тот принимает его поддержку. А в его объятиях он чувствует себя так безмятежно, что просто тонет в этом ощущении, словно в водах Атлантического океана. Иногда так мало нужно для того, чтобы почувствовать себя значительно лучше и спокойнее. Но сейчас ему наплевать даже на собственные эмоции, и особенно на ту неловкость, что сковывала его несколько минут назад, потому что, похоже, Чимину было необходимо получить эту защиту от него. Пак словно в подтверждение этих мыслей слегка отклоняет голову в сторону и утыкается носом в его плечо, обвивая крепче руками его талию. Как маленький ребёнок, такой беззащитный, что хочется никогда не выпускать его из этого кокона тепла. Выходит, он не всегда такой сильный, каким кажется. Глубоко вздохнув, парень погружается в приятный аромат тела Чона и устало вздыхает. Это простое и такое правильное действие сейчас практически спасает его, потому что он теряет землю под ногами из-за внезапного появления Хизер и довольно крупной ссоры с Мэй впервые за столько лет. Он не знает, как вести себя и как сохранить самообладание в этом сумасшедшем доме. Привык справляться со всеми трудностями в одиночку, но вот это выше его сил. Иногда каждому нужен человек, чтобы взять за руку и пройти вместе какой-то этап, который по одиночке сломает даже самых сильных. И Чонгук сейчас показывает ему этим поступком, что на самом-то деле он вовсе не один, если позволит себе принять помощь. Ему было это чертовски нужно, ведь теперь Чимин точно уверен, что ему придётся бороться за то, что он любит. — Ты словно знал, что мне это необходимо, — тихо говорит он, медленно проводя руками вверх по его спине, и затем легко сжимает ткань мягкой футболки. — Может, я не так уж плохо тебя знаю нового? Ведь что-то от тебя старого осталось — тебе нужна опора, — говорит Чон, слабо улыбаясь уголками губ. — Спасибо, квотербек. — Всегда не за что, лузер. — Я меньше всего ожидал получить эту опору от тебя спустя столько лет. А ты, оказывается, всё ещё умеешь меня чувствовать, — признаётся Пак. — Чтобы там ни было, ты не один, — шепчет Чонгук и сводит брови. — Ты не будешь сражаться со всем этим в одиночку. Просто... если тебе это нужно, то позволь мне быть рядом в этот момент. Не отталкивай меня, я больше не облажаюсь. Каждое сказанное слово так больно ударяет в самое сердце, что Чимин едва сдерживает это в самой глубине, упираясь лбом в его плечо и зажмуриваясь. Их смысл такой важный, а они сами такие необходимые ему в этот момент, когда он совершенно растерян. Из-за них он испытывает желание дать себе слабину и просто разреветься, как маленькому ребёнку, но он этого никогда себе не позволит. Ему приятно слышать и знать, что он не один в этой чёртовой жизни. Это даёт уверенность в том, что его выбор довериться Чонгуку действительно правильный. И он так горд в эту минуту тем, что несмотря на собственную слабость и беспомощность в своих собственных проблемах, тот находит в себе силы, чтобы стать защитой и поддержкой для него. Это просто так бесценно, что хочется расчувствоваться от любви к нему. — У тебя всего один шанс, — шепчет Пак и облегчённо выдыхает. — Ты это помнишь? — Да, разумеется, — отвечает он, слегка кивнув, и опускает руки с его плеч. — Я хочу тебе доверять. Я пытаюсь, но пока... мне страшно. — У тебя есть причины бояться, но в этот раз я не исчезну. — Почему ты так уверен? — удивляется Чимин, кладя подбородок на его плечо. — Потому что, потеряв тебя однажды, я кое-что осознал навсегда. — Что именно? — Что способен отказаться от всего, но не от тебя, Чимин, — говорит Чонгук и вновь крепко обнимает его, как будто боится потерять прямо в эту секунду.

***

Весь рабочий день Пак всё никак не мог найти себе места. Постоянно бросал взгляд на телефон и сам не знал, чего конкретно ждал. Может, плохих новостей? Неприятного звонка? Сообщения от неизвестного номера или чего-то подобного? Он вздрагивал от каждого оповещения, боясь столкнуться с тем, что его ждёт рано или поздно. Возвращение Хизер превратило его в неимоверного параноика. Нервы были постоянно напряжены, как натянутые струны скрипки, и так, похоже, будет всегда до тех пор, пока она находилась где-то поблизости. Он был в ожидании каких-то решительных действий от неё, и одновременно с этим так чудовищно опасался их. Пугало то, что он не знал, на что она способна. Но эта девушка точно не могла просто так появиться и затем вновь исчезнуть, точно нет. Она что-то задумала, и его дико выводил из себя тот факт, что он не знал, что именно. Как же можно было угадать, что на уме у человека, особенно если ты мало что знал о нём? Они со Смит совсем чужие люди, даже в школе мало что узнавали друг о друге, но сейчас ему нужно было просканировать её и понять, чего она хотела. Ему было так страшно осознавать, что всё происходящее сейчас не страшный сон, и она на самом деле могла в любой момент испортить его жизнь. Да и не только его, а и Мэй. Если она объявится перед малышкой лицом к лицу, то это будет настоящей катастрофой. Она травмирует её. Из-за позднего совещания он не смог забрать дочь сразу же после занятий, поэтому домой её без лишних вопросов отвёз Тэхён. Впрочем, как и всегда, это не вызывало никаких подозрений, ведь он часто просил посидеть с ней его или Джиа. Он не стал пока говорить лучшему другу о возможном возвращении Хиз, потому что сам ещё не был ни в чём уверен до конца. В глубине души он надеялся на то, что это просто какое-то недоразумение и они с тренером Грейсоном просто не так поняли друг друга. Хотя кого он пытался обмануть? Всё было очевидно, осталось лишь дождаться какого-то шага от этой дряни и тогда начнётся их война. Чимин не хотел этого, но морально уже готовился к битве за то, что ему дорого. Ему слабо верилось в то, что эта девушка вернулась с благими намерениями, это точно не о ней. Он нутром чувствовал, что она обязательно напомнит о том, почему он в ней так сильно разочарован. Друг обещал посидеть с Мэй до его приезда, так как сегодня был свободен, и в случае каких-то непредвиденных обстоятельств сразу должен был позвонить, и это совсем немного, но успокаивало его нервозность и встревоженное сердце. Пак был уверен абсолютно в нём, больше, чем в самом себе иногда. Тэ из тех людей, кому он готов был передать в руки всё самое бесценное просто безоговорочно. Её крёстный отец всегда думал о моральном и физическом комфорте малышки. Правильнее сказать, он относился к ней, как к собственному ребёнку, а это значило, что даже если её биологическая мать решит вдруг внезапно сказать «привет», то он вряд ли позволит ей это сделать. Он злился на неё примерно так же сильно, как и сам Чимин. У них у обоих были свои причины на это, но, кроме прочего, Тэхён её ненавидел за то, что она бросила их в такой сложной для всех троих ситуации. Все эти годы он был для них близким человеком, и хорошо знал, чего стоило Чимину стать хорошим отцом. Это адский труд, железное терпение и непоколебимая сила, которой не было в Хизер, ведь она выбрала для себя путь трусости. После той ссоры Пак так и не поговорил нормально со своей малышкой, но они созванивались во время перерывов в школе несколько раз, что уже довольно хорошо. То, что она не делала вид, что не слышала звонки — значительный прогресс в этом вопросе. Обычно она со своим дрянным характером долго отходила от обид или дулась до тех пор, пока он не сделает первый шаг. Ей всего десять лет, но иногда он уверен в том, что они перешагнули в период трудного переходного возраста, и ей как минимум уже пятнадцать. Она позволяла себе грубости, ругательства на испанском, хлопки дверьми, и он хорошо понимал, что иногда ему стоило бы быть пожёстче. С Мэй было невероятно тяжело временами, но, кажется, она немного остыла в этот раз быстрее, чем обычно. Голос был спокойным и мягким, лишь слегка расстроенным. Явно осознание того, что в их доме был гость, до сих пор не приводило её в восторг. Чимин глубоко вздыхает и закрывает глаза, пытаясь выгнать из головы все эти беспокойные и тягостные мысли хоть на какое-то время. Это непросто, но нужно постараться это сделать, прежде чем вернуться домой. Ему не хотелось вновь ругаться, ведь стены их жилища всегда были для него местом затишья. Уютная гавань, где он чувствовал себя безопасно, но точно не сегодня. Поэтому он знал, что если вновь будет рассеянный и дёрганный, то дочь станет задавать много вопросов, на которые у него просто нет пока ответов. Он всей душой после рабочего дня старался насладиться чарующей атмосферой вечернего Нью-Йорка, сидя на лавочке в волшебном театральном квартале на Бродвее. Это его самое любимое место во всём городе с момента переезда, ведь за эти месяцы он неизменно проводил здесь несколько вечеров в неделю, чтобы окунуться в это состояние лёгкой ностальгии по своему творческому прошлому и понаблюдать за занятиями танцевальной школы на углу. Вообще-то, в «Большом яблоке» имеются целых четыре Бродвея: в Бруклине, в Квинсе и в Статен-Айленде, но самый потрясающий и известный — Манхэттенский. Он является самой длинной и необычной улицей во всей стране. По этой оживлённой достопримечательности можно гулять часами, потратить на это весь день, но так и не осмотреть целиком и полностью. Слишком он бескрайний, как и воды омывающего город Атлантического океана. Он кажется каким-то нереальным, словно существует лишь в знакомых кадрах кинематографа. Но на самом деле он настоящий, пересекается с Таймс-сквер, Центральным парком и всеми важными транспортными артериями. Чимин сразу понял, что бесповоротно влюблён в Нью-Йорк, как только оказался здесь, а особенно в эту его часть. Ведь совершенно изумительно то, что каждая маленькая часть Бродвея представляет собой кусочек какой-то опредёленной исторической эпохи, поэтому открыть этот город для себя и понять его сущность можно просто гуляя от южной части до северной. Как будто в Американском музее естественной истории следуешь по конкретным точкам за указателями и открываешь для себя новый мир. Вокруг такая невероятная контрастность, яркость и неповторимость. Десятки современных небоскрёбов и стареньких строений, здания театров и мюзиклов, живые музыкальные шоу и мирное пристанище актёров и музыкантов, многочисленные офисные здания и магазины, фешенебельные рестораны и тысячи туристов — всё это скопление маленьких деталей делает это место уникальным и неповторимым в своём роде. Сияющий, колоритный, усыпанный сотнями биллбордов, и улица, которая никогда не спит — таким обычно представляет Бродвей любой человек и именно такой на самом деле наяву. Всё светится огнями и переливается, так как большая часть рекламы — это огромные экраны с меняющимися видео, а не со статичными изображениями. Городской шум немного стихает, но остаётся только музыка. Театральный квартал — настоящая сказка. Блистательный, незабываемый и поистине богемный. Без устали можно любоваться красотой зданий вокруг, неоновыми огнями, яркими афишами, танцами или игрой уличных артистов. На этом участке между перекрёстками от 40-й до 52-й улиц весь день звучит множество голосов, они немного умолкают только ночью и здесь всегда царит творческая атмосфера. Пак, как и любой турист, пришёл сюда в первые дни пребывания в городе и был покорён в самое сердце. Это место занимает примерно середину всего Бродвея, а промежуток дороги на этом отрезке местные с восхищением называют «The Great White Way». В прямом смысле оно имеет отсылку к постоянно мигающим экранам круглые сутки, а в переносном — большой путь для танцоров и исполнителей. Ему нравится просто тихо сидеть в стороне, попивая кофе, пока прохожие фотографируются на фоне ярких зданий, офисные клерки пробегают мимо по своим делам, а кто-то расслабленно прогуливается. Это место его неизменно вдохновляет и заставляет задуматься о собственных грёзах, которые он когда-то предал. Каждый раз, рассматривая изысканный и величественный фасад театра, выставочного зала или музея, он думает о том, той ли жизнью живёт? Его всё же до сих пор невыносимо манят эти кричащие афиши, джазовая музыка и безумной красоты танцы в частной школе «Spark», что расположена на углу. Но он хорошо понимает, что, наверное, уже не готов когда-то возвращаться к такому. Его удовлетворяет его размеренная жизнь, спокойная и семейная. Ему нравится по вечерам возвращаться в дом, где его ждёт маленькая дочь, и проводить свободное время с ней. Нравится заботиться о ней. Нравится, что он теперь умнее и взрослее с возрастом благодаря ей, но иногда он всё же тоскует по тому, что имел раньше. Ему не хватает некоторых эмоций, которые он получал в танце. Оказалось, что ему необходимо, чтобы им кто-то восхищался. Особенно сильно это проявляется в глубине души, когда он видит, как местные жители и гости города спешат на театральные представления, чтобы восторгаться другими танцорами. Он осознаёт, что свой шанс на это упустил. Иногда парень пытался представить свою жизнь такой, какой бы она могла быть, если бы тогда не произошло той глупой аварии. Наверное, сейчас он бы также стремился к своей голубой мечте быть на сцене и, может быть, был бы частью всего этого. Когда ему было всего пятнадцать он видел себя одним из небесных светил на этом бродвейском небосводе, ведь это настоящая кузница неоспоримых талантов. Попасть сюда — большая удача. Обычно с этого и начинался долгий путь для многих местных артистов. Считалось, что залы Бродвея зажигали самые яркие звёзды, и им даже не обязательно было иметь большую вместимость, чтобы покорять зрителей год за годом, век за веком, потому что всё великолепие в силе искусства. Чимин открывает глаза и усмехается своим мыслям, задумчиво глядя на знакомое здание. Он не сожалеет о том, какая сейчас его жизнь. У него, по сути, есть всё, о чём может мечтать человек: понимающая и поддерживающая семья, лучший друг, маленькая дочь, хорошая работа. Он не нуждается ни в чём и в принципе доволен собой. Только почему-то из его головы никак не вылезает вопрос, заданный тогда Чонгуком: «почему он не занимается танцами для себя?», и на самом деле он не знает точного ответа на него. Боится, наверное. Больше всего он опасается момента, когда поймёт, что танец больше не трогает его или что он разучился это делать, получая искреннее удовольствие. С ним однажды такое было, и он не готов испытать это снова. Он поднимает тоскливый и мечтательный взгляд на третий этаж, а после рассматривает панорамные окна. За ними внутри помещения горит свет, и немного видны зеркальные стены тренировочного зала. Несколько пар синхронно танцуют, наверное, под какую-то ритмичную музыку, так как их движения довольно энергичны и импульсивны. Это латино-американские танцы, а школа «Spark» готовит в своих стенах профессионалов для соревнований, поэтому наблюдать за ними — невероятное эстетическое удовольствие. Их техника настолько безупречна, что от восхищения перехватывает дыхание. Такие страстные и плавные движения, что кровь даже начинает бурлить как-то по-особенному. Но одновременно с восторгом неизменно всегда приходит чувство сожаления о том, что он сдался. После спортивных танцев занимается группа любителей. Как правило, это милые бабушки и дедушки, которые совсем не хотят стареть. Смотреть на них всегда так увлекательно, потому что они безумно милые и смешные, полны энергии и заражают ею даже прохожих, которые замечают их, гуляя по Бродвею. В них есть какое-то удивительное очарование, ведь большая часть из них делает это со своими партнёрами по жизни. Любовь в гармоничном танце на протяжении многих совместных лет, что может быть прекраснее этого? — Что, ностальгия накрыла, лузер? — подаёт насмешливый голос Чон, и Чимин резко поворачивается. Он, удивлённо выгнув брови, смотрит на парня, который расслаблено сидит рядом с ним на лавочке, закинув ногу на своё же колено. Чонгук ест маленькие конфеты, тоже глядя на окна танцевальной школы и загадочно улыбаясь. Он высыпает их горстью прямо в свою широкую ладонь, а потом закидывает разом все в рот и мило морщится. Его глаза чуть прищуриваются, но он терпеливо жуёт всё до конца. Это вызывает у Пака всплеск тихого и добродушного смеха, потому что его дочь делает в точности так же, когда выпрашивает у него после ужина или обеда упаковку «Skittles». Она любит эти кислые конфетки и говорит, что если жевать их много сразу, то во рту происходит маленький взрыв, пока трескаются цветные оболочки. После этого она всегда высовывает язык и смеётся из-за того, что он становится разноцветным. И Чон словно маленький мальчик сейчас, ведь делает тоже самое. Боже, у них с Мэй похожая энергетика, оба любят радоваться таким мелочам. Она маленький, а он большой ребёнок. — Господи, они всегда такие кислые, — стонет парень, забавно качая головой из стороны в сторону, и затем втягивает щёки. — Просто зубы сводит, но раньше они были ещё лучше, помнишь? Такие полностью в ядерной кислоте и с шершавой поверхностью, что нёбо потом болело из-за них. Мне казалось, они способны дыру во рту выжечь. Мы любили их, когда нам было лет по десять. Могли по большой пачке за раз съесть, даже не моргнув. Ты всегда выбирал красные с клубникой, а я оранжевые… — С апельсином, — говорит Чимин и тепло улыбается ему. — Я помню. Тебе не нравился вкус винограда и лимона, а все красные ты оставлял для меня. У тебя был небольшой выбор. — Я не ел их так давно, а сегодня решил почему-то вспомнить кое-что из прошлого. И, похоже, ты тоже, — говорит Чонгук, поворачиваясь к нему, и протягивает упаковку, вопросительно кивая. — Что ты здесь делаешь в такое время? Пак довольно хмыкает, понимая, что он имеет в виду, и подставляет раскрытую ладонь. На неё сразу высыпается около десяти конфет и все они оказываются именно красного цвета. Как и в юности Чон заботливо оставляет ему его любимые, чёрт возьми, этот умник опять всё продумал. Это такой милый жест, что Чимин продолжает глупо улыбаться, как какой-то влюблённый идиот. Он рассматривает их несколько секунд и вспоминает о том, как они сидели на верёвочной качели у дома, болтая ногами, и беззаботно поедали сладости. Два маленьких мечтателя. Тогда для мальчика из соседнего дома даже эта мелочь была в ограничении, только в определённом количестве и только после обеда ему позволяли есть что-то вредное, поэтому его лучший друг таскал двойные порции из шкафчика на кухне, потому что его мама никогда не была ненормальной в этом вопросе. Парень тяжело вздыхает и вновь переводит взгляд на танцующих людей на третьем этаже. — Я часто прихожу сюда, — говорит он, слегка нахмурившись. — Ты будешь очень удивлён, если я скажу, что знаю это? — с улыбкой спрашивает Чон. — Нет, — фыркает Пак и непроизвольно негромко смеётся. — Когда я маньячил за тобой, то узнал, что тебе нравится театральный квартал. Здесь очень атмосферно и так по-волшебному здорово, в твоём вкусе, так что я совсем не ошарашен таким выбором, — говорит Чон, глядя по сторонам. — Тебе нравится смотреть на танцы? — Это красиво, разве нет? — спрашивает парень, заворожённо наблюдая за танцорами из школы. — Зимой и летом, весной и осенью, изо дня в день и из года в год они показывают совершенно потрясающее шоу, и этим можно насладиться, если просто поднять глаза и посмотреть на них. Но большинство людей спешат по делам куда-то, глядя только себе под нос, а прекрасное ведь рядом. Оно вокруг нас и внутри нас. Я прихожу, чтобы стать их зрителем. — И почему же ты не танцуешь наверху с ними? — Мы уже говорили об этом. — Ты даже не пробовал это сделать. Почему ты сразу делаешь шаг назад? Разве ты не самый смелый из всех, кого я знаю? Почему ты робеешь именно в этом? — А ты умничаешь, потому что сам начал играть в футбол спустя одиннадцать лет? — фыркает Чимин, качнув головой. — Да, — нагло говорит Чонгук, самодовольно выгибая бровь, и кладёт руку за его спиной на лавочку. — Хоть в чём-то я оказался смелее тебя, надо же. — Ты сделал это только благодаря мне, так что заткнись. — Зануда, — усмехается Чон, пристально глядя на него. — Давай же, тебе ведь это нравится? Ну вот и к чёрту всё, сделай это для себя. Получай удовольствие от своей жизни. Как ты мне говорил? Подумай о том, чего хочешь ты сам. — Даже если бы я хотел это сделать, этот класс не для меня. Он для профессионалов, а я к ним не отношусь. Мне стоит присмотреть школы на другой стороне улицы, — говорит парень, пожимая плечами. — С чего ты так уверен, что там только профессионалы? — спрашивает Чонгук, вновь глядя на окна школы. — Ты вообще знаешь, что такое спортивные бальные танцы? — В общих чертах. — Это общее название для десяти дисциплин, а эта десятка делится на европейскую и латиноамериканскую программы, — говорит Пак, рассматривая прохожих. — С шести до восьми вечера те ребята наверху танцуют квикстеп, танго, медленный вальс и фокстрот. А с восьми до десяти — джайв, самбу, румбу, пасодобль и ча-ча-ча. Из-за работы мне удаётся посмотреть лишь вторую часть их тренировки, но этого достаточно, чтобы понять, что они готовятся для соревнований. Эти танцоры высшего мастерства, «М» класс. — «М» класс? — с интересом спрашивает Чон, склоняя голову набок. — Международный. Они выступают на этом уровне, и среди них я… — говорит задумчиво парень, обводя его ироничным взглядом, — как ты на поле для бейсбола. Вроде что-то умею, но буду выглядеть таким придурком из-за отсутствия должных навыков. — Ауч, — протягивает он и заразительно смеётся. — Это было обидно. Я не так плох в бейсболе, просто футбол мне больше по душе. — Успокаивай себя, тебя же даже моя дочь обыграла, — стонет Чимин, закатывая глаза. — В команде с тобой! — негодует Чонгук. — Но ей всего десять лет. — Да, но она играет лучше некоторых взрослых. — Это уже детали. — Ладно, я не профессионал в этом, но я же пытался. А что насчёт тебя? Ты вообще бездействуешь. Хочешь, запишем тебя в класс для любителей? — предлагает он, кивая на противоположную сторону улицы. — Я не танцую, идиот. Ты меня вообще не слушаешь? — В класс тех, кому за шестьдесят? — не унимается Чон. — Они там вроде медленно двигаются, потому что у большинства колени ломит, спина болит, кости хрустят. Тебе подойдёт? Мне кажется, самое то. — Пошёл ты, — раскатисто смеётся Чимин, но потом тяжело вздыхает, и эта улыбка быстро сползает с его лица, когда он хмурится. — Я не танцую не потому, что у меня всё ещё болит нога. Это давно в прошлом. — Во-от, — довольно говорит парень. — Это уже правдивый ответ, а в чём тогда причина? — Чёрт его знает. У меня не получается, и всё. — Ты же помнишь о том, что сам говорил о честности? Мне правда интересно знать всё, что сейчас не известно о тебе. Я слишком многое упустил, — говорит Чонгук и о чём-то на пару секунд задумывается, отчего на его лице появляется милое замешательство. — Так странно, что я даже понятия не имею, какой у тебя любимый фильм, музыка, книга, хобби, что ты любишь и что тебе не нравится. Когда-то я знал о тебе всё, но сейчас… не хочу быть чужим для тебя, понимаешь? Пак смотрит на него долго и немигающе, обдумывая каждое его слово, и замечает в глазах напротив такую искренность и тепло, что на душе становится почему-то спокойнее. Ему действительно, похоже, важно знать каждую мелочь и ему хочется задать сотни вопросов, но он так сдерживается, боясь перегнуть палку. Чон так прав сейчас, раньше эти кусочки пазла складывались сами собой в цельную картинку и они оба с лёгкостью могли пройти тесты по знанию друг друга, а теперь всё сильно изменилось. Не только для Чонгука, но и для него самого. И чтобы наладить отношения вновь, очевидно, им необходимо делать шаги друг к другу в равной мере, иначе в чём смысл? Это же труд для обоих. Он молчит, по всей видимости, слишком долго, время практически тянется со скоростью улитки, а ответа всё так и не следует. Чон разочарованно опускает печальный взгляд на свою массивную обувь, тихо хмыкнув, и запихивает ладони в просторные карманы худи. Пак понимает, что тот расстраивается и сразу же отступает, как будто подумал, что этот маленький ступор вызван тем, что ему не хочется откровенно говорить с ним. Только это ведь далеко не так. Он тяжело вздыхает и, несмотря на свои внутренние барьеры, всё же решается пойти ему навстречу в очередной раз. — Я люблю фильм «Зелёная миля», — тихо говорит Чимин, переводя взгляд в сторону. — Раньше я не понимал его, был слишком юн для этого и мне казался он довольно скучным. Но сейчас я осознал, что его смысл в абсурдности работы системы закона, в этом и есть его ключевой посыл. Мне нравится, что в этом фильме каждый герой является каким-то своеобразным собирательным образом определённого типа людей. Это интересно анализировать, сколько раз бы не смотрел. Мне, как работнику суда, ясна основная идея намного глубже, чем обычному зрителю. Закон — не гарантия правосудия. Из-за этого, к сожалению, часто бывают ложные обвинения. Как итог: истинные преступники оказываются на свободе, а жесточайшим способом наказываются именно обычные, самые честные, добрые и стремящиеся помогать другим люди. Это несправедливо. — Ты прав, — шепчет Чонгук, вспоминая судебные разбирательства отца, и недовольно хмурится. — Закон действительно не гарантия правосудия, и я это уже хорошо знаю. — Я люблю разную музыку. Но в целом в этом ничего не изменилось, я по-прежнему люблю старый рок и поп. Но моё особенное очарование с годами стало заключаться в том, что сейчас в моем плейлисте полно треков Аврил, Арианы, Бейонсе или Бритни и благодаря Мэй я знаю их тексты. — Больше не собираешь винил? — спрашивает парень, понимая, что он отвечает по очереди на каждый его вопрос. — Нет, но эту привычку, кажется, скоро переймёт моя дочь. Она любит смотреть мою коллекцию и иногда даже слушает. — С ума сойти, как же она даже в мелочах похожа на тебя, — хмыкает Чон и мягко улыбается. — Моя любимая книга? Даже мне сложно ответить на этот вопрос о себе. По большей части я сейчас читаю рабочую литературу для общего развития или сказки. И знаешь, я понял, что иногда в детских книгах можно найти намного больше важного и стоящего, чем кажется на первый взгляд. — А какая любимая сказка Мэй, которая нравится и тебе? Есть такая, которую ты читаешь чаще других? — Нет, — говорит Пак и немного задумывается, провожая взглядом женщину с ребёнком. — О, хотя… «Вельветовый Кролик» от Марджери Уильямс. — Впервые слышу. Интересная? — Относительно, — говорит парень и глубоко вздыхает, переводя выразительные глаза на него. — «Ты только тогда становишься настоящим, если кто-то долго-долго любит тебя. Не просто играет с тобой, а действительно любит». — А? — удивляется Чон, приоткрывая губы. — Что ты… — «А это больно?» — продолжает по памяти говорить текст сказки Чимин и мягко пожимает плечами. — «Иногда, но если ты настоящий, ты готов стерпеть боль». Чонгука просто пронзает насквозь эта простая цитата от макушки до кончиков пальцев. Он понимает, что, вероятно, она и близко не несёт тот самый глубокий смысл, который так пробил его до дрожи, но тот факт, что Пак из всех возможных выбрал именно её, выбивает воздух из его лёгких. Он прекрасно знает, что тем самым ему хотелось сказать. Парень нервно сглатывает, находясь в странном ступоре, и обдумывает смысл этих слов. Чимин выбрал именно их не просто так, а лично для него. Ведь из всех возможных сказок, которых он наверняка читал десятки, в его памяти всплыли строки об этом моменте, не похоже на совпадение. Они так удивительно подходили его жизненной ситуации, что он не мог собрать собственные мысли. И сейчас, когда обстоятельства свели их вместе, он очень хорошо осознавал, что для того, чтобы стать настоящим, ему необходима лишь любовь от единственного человека, который всегда её дарил сполна. И он готов вынести эти тяжёлые времена становления их отношений и идти сквозь боль к тому, чтобы всё стало хоть немного лучше. — Я люблю танцевать, но сейчас не занимаюсь, а лишь смотрю. Наверное, это можно назвать моим хобби. Мне нравится наблюдать за моментом сотворения искусства, — говорит Чимин, ловко переводя тему. — А ещё я научился летать. — Летать? — удивляется Чонгук, с трудом возвращаясь в реальность из размышлений. — В смысле летать? Что это значит? — В прямом, — мелодично смеётся Пак, пожимая плечами. — У меня уже несколько лет есть PPL. — Подожди… ты что, действительно получил лицензию?! — почти выкрикивает парень, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Ты шутишь?! Да быть не может! Ты же высоты всегда боялся! — Со страхами нужно бороться, глядя им в глаза. Так, кажется, говорят? Я вырос, квотербек. Теперь у меня совсем другие страхи. — Вау, это просто поразительно, — с таким детским восторгом говорит Чон, что Чимин не может сдержать самодовольной улыбки и лёгкого смущения. — Ты правда это сделал. А на чём ты летал? — Управлял вертолётом, планером, самолётом с двигателем малой мощности, такие обычно называют авиетка. Они маленькие, лёгкие и обычно одно- или двухместные. — Ты прямо сам держал управление? Как настоящий пилот? Сидел один в кабине? — Ну конечно, — смеётся в ответ Пак. — Боже, вот это да, — не скрывая восхищения в огромных глазах и в тоне голоса говорит парень. — Я бы, наверное, сошёл с ума. Но говорят, что это незабываемые ощущения. Я летал обычно простыми рейсами в качестве пассажира, но это страшно. Я почти ничего не помню кроме облаков и чувства тряски при взлёте и посадке. Почему ты выбрал это увлечение? Как ты вообще пришёл к этому? Я так удивлён сейчас. — В один период жизни всё так накатывало по нарастающей. Признание собственной сексуальной принадлежности, мои скитания из-за первой любви, наша разлука, появление Мэй, учёба и работа, куча ответственности... всё крутилось вокруг так быстро, что я порой задыхался, я начал теряться во всём этом. Мне нужно было взять себя в руки каким-то образом, чтобы не облажаться ни в чём. Тогда я паниковал и не знал, что буду делать с собственной жизнью. И мама как-то сказала, что мне необходима эмоциональная встряска или наоборот отдых. Сам не понимаю, как я оказался в итоге в этом, но после трёх месяцев обучения и внушительной оплаты я пошёл в школу пилотирования. Это было моим отвлечением от чокнутых будней и возможностью взять всё под контроль. — Звучит как то, что мне так нужно сейчас, — хмыкает Чон, выгнув брови. — Может, тоже стоит попробовать? Ах, хотя я не такой смелый, чтобы решиться летать. — Но если бы попробовал, то понял, что такие ощущения ты не получишь нигде и никогда, — говорит Пак, вспоминая первый полёт с инструктором и самостоятельный. — Это что-то неповторимое. — Тебе было сильно страшно? — Сначала да, конечно. Но потом, глядя на эти виды, то просто понимаешь, что летать — это возможность получить нечто большее, чем доступно людям. Это, между прочим, хороший метод научиться быть ответственным, правильно относиться к своим ошибкам и слушать других людей. Это занятие учит принимать безошибочные решения, давать оценку собственных ресурсов, а ещё управлению рисками и оценке безопасности. В небе твоя жизнь только в твоих руках и ответственен за неё лишь ты, именно это мне было нужно понять тогда, когда на мои плечи легло слишком много всего. — Я когда-то перестану восхищаться тобой снова и снова? — спрашивает серьёзно Чонгук, и Чимин опять задорно смеётся. — Нет, правда, я не понимаю. Мне кажется, лучше уже не будет, но тут ты бросаешь в меня факты, которые просто выбивают из колеи. Ты блистательный адвокат, идеальный отец, замечательный танцор, лучший друг, хороший сын, добрый человек, ещё и пилот? Мать твою, да ты просто настоящий кошмар! Ты как тот самый любимый сын маминой подруги, которого ставят в пример неудачникам вроде меня. Ты вообще настоящий? Как ты всё это делаешь? — Ты преувеличиваешь, я далёк от идеала. Как минимум, я больше не танцор, и мы, кстати, пришли к твоему главному вопросу о том, почему я этого не делаю, — говорит Пак, быстро метнув взгляд на окна школы, а затем коротко вздыхает. — Посмотри на них. Видишь, как они танцуют? — Красиво, — говорит Чонгук, разглядывая пару, танцующую танго. — Очень пластично. Я не очень в этом разбираюсь, но они двигаются так… — Живо. — Да. — И эмоционально. — Точно, — кивает он. — Эмоции — основа. Я не знаю, насколько ты поймёшь меня, если никогда этим не занимался, но без этого всё... лишь набор технических элементов. Когда у тебя «роман» с танцами, то можно наблюдать вот это тонкое искусство, — поясняет Чимин, а его глаза при этом тонут в восхищении. — А если нет, то в этом нет души. Мало просто хотеть это делать, понимаешь? Нужно вдохновение и чувственность. Говорят, что сцена не терпит ничего настоящего, но я с этим не согласен. Только настоящие эмоции могут подарить жизнь вдохновению, без которого не существует танца. Есть большая разница между просто танцем и творением искусства. Пока ты не почувствуешь это как танцор, то вряд ли поймёшь, о чём я говорю. — Но я понял кое-что. Желание у тебя точно есть, а что с твоим вдохновением не так? — Я его растерял. — Разве это нельзя вернуть? — спрашивает Чонгук, глядя на него. — Давай это исправим. Что вдохновляло тебя танцевать? Пак долго молчит, решаясь произнести это вслух, но не понимает, а стоит ли это делать? Он не любит говорить об этом, но, кажется, Чону важно знать ответы на свои вопросы. Возможно, это на многое откроет ему глаза и он наконец-то осознает причины того, почему он не готов возвращаться. — Ты, — шепчет Чимин и медленно переводит на него грустный взгляд. — Мне нравилось, что ты хвалишь меня и смотришь на меня. Ты не любил этого сам, но всегда меня поддерживал. Я видел в твоих глазах восторг, а этого хватало. Всегда знал, что ты меня чувствуешь на интуитивном уровне, и это подпитывало меня. Ты даже не представляешь, как мне хотелось хоть в чём-то быть для тебя удивительным. Лучше, чем другие. — Ты всегда был для меня выше всех на голову, придурок, — говорит парень и тяжело вздыхает. — Тебе не стоило это бросать, ты и правда был удивительным. Я помню, насколько грациозным ты выглядел на сцене. Изысканным, нежным, элегантным, уверенным и таким сильным. Никогда бы не сказал, что это ты, если бы не знал лично. В жизни ты был такой... не всегда решительный, даже робкий в некоторых вещах, но по-своему чокнутый. Рыжеволосый засранец, который буянил на вечеринках, но там... ты был другим. Это противоречие до сих пор меня поражает. — Наверное, слишком поздно говорить об этом, — с сожалением говорит Пак. — Я вырос. — А если ты снова покажешь мне, на что способен? Если я посмотрю на тебя и похвалю твои навыки, то это сработает? — спрашивает Чон слегка прищурившись. — Не уверен, — отвечает Чимин и отворачивается. Он глубоко вздыхает и обводит взглядом суетливых прохожих, мысленно вновь возвращаясь к тому, что сейчас находился примерно в том же состоянии, когда его жизнь катилась к чёрту из-за появления Мэй. В этот момент он не понимал, как её защитить, и это просто выводило его из себя. Ему тяжело сконцентрироваться на чём-то другом, потому что он постоянно возвращался к мыслям о дочери и о том, что для них готовило будущее. Может, переехать в Нью-Йорк было ошибкой? Что ему это принесло кроме успешной работы? По сути, ничего хорошего. Хотя, глупо лгать самому себе в этом. Встреча с Чонгуком хоть изначально не обрадовала его в полной мере, но всё-таки являлась одним из самых ярких событий за последние годы. Он рад, что они снова медленно и аккуратно приходили к тому, что им стоило больше говорить, чтобы понимать друг друга. Чимин абсолютно не знает, чем всё закончится для него, но в глубине души надеется на то, что Чон примет себя и осознает, кто он для него на самом деле. Когда это произойдёт, то между ними никогда уже не будет всё как прежде, но именно этого ему и хочется больше всего столько времени. Им никогда не вернуть дружбу, потому что её нет с того момента, как один из них влюбился. Они уже не смогут вести себя так, как вели в старшей школе. Пак знает, что выше его сил так нагло врать себе и ему, скрывая правду и подавляя это в себе ради чужого комфорта, не в этот раз. Ведь постоянно, когда напряжение между ними возрастает до предела, искры начинают воспламенять всё вокруг, и какая же это к чёрту дружба? Её здесь не существует, и осталось дождаться того дня, когда это примет и Чон. — У тебя что-то случилось? — вдруг спрашивает парень, замечая его нервозность и печальный взгляд, которым тот провожает практически всех мимо проходящих детей. — Ты какой-то потерянный с самого утра. — С чего ты взял это? — удивляется Пак, быстро моргая. — Глаза твои говорят. Не видел их такими грустными очень давно. У тебя с Мэй что-то не так? Кажется, утром она была не в духе и ты дёрганный. — Вроде того, — тихо говорит он, опустив голову. — Мы поругались, когда я вышел за ней. — Это из-за того, что я ей не нравлюсь? Она так была недовольна моим присутствием? — Я думаю, она просто ревнует. Ей не нравится, что не всё моё внимание получает только она. Этого следовало ожидать от ребёнка, который не привык мной делиться. Она эгоистична в плане того, что принадлежит ей, и я… кажется, не был готов к этому. — Тебя это огорчило? Чимин слабо кивает, задумчиво глядя перед собой, а Чон глубоко вздыхает. — Я так ярко понял, что она не хочет никого впускать в наш маленький мир. Да, меня это немного огорчило. — Твоя дочь беспокоится о тебе, так что это нормальная реакция. Вы не часто ругаетесь с ней, да? — Редко. Я не люблю находиться с ней в конфликте, но иногда просто обязан вернуть её в определённые рамки. Нельзя допустить полное размытие границ дозволенного. Ей всего десять лет, она маленький ребёнок, но позволяет себе многое. Отец должен быть для неё прежде всего авторитетным лицом, а только потом другом, именно поэтому мне иногда приходится быть строгим, хоть и устоять перед её манипуляциями просто невозможно. — Наверное, мне нужно постараться с ней как-то поладить. Не хочу, чтобы она чувствовала угрозу от меня. Я ведь совсем не хочу забрать тебя у неё или что-то подобное, — говорит Чонгук, понимая, что одна из причин недовольства Мэй — недоверие к нему, и ему нужно это исправлять. — Расскажешь мне как-нибудь побольше о ней? — Да, непременно, — тепло улыбается Чимин и согласно кивает. — Эта ссора с ней так сильно тебя расстроила? Я даже не помню тебя таким растерянным. — В этом тоже мало приятного для меня, но дело немного в другом. Кажется, скоро произойдёт что-то плохое, между нами может встать человек, который не имеет на это никакого права, — говорит парень и вновь начинает злиться, даже просто думая об этом. — Я не очень понимаю. Кто вообще способен встать между вами? Что ты имеешь в виду? — с искренним беспокойством в голосе спрашивает Чон. — Кажется, Хизер вернулась, — говорит Пак. Глаза Чонгука в одну секунду становятся ещё больше от удивления и в них мелькает недовольство, смешанное со злостью, даже его это сразу же напрягает. Он не сразу верит в то, что слышит. Какого чёрта? У неё что, совсем нет совести и мозгов? Как она смеет вламываться в их жизнь после всего, что натворила? Немыслимо. Для Мэй это будет большой стресс, тем более, если она не намерена действовать мирным путём. В десятилетнем возрасте, когда дети очень тонко чувствуют всё вокруг и воспринимают некоторые вещи слишком буквально и остро, такое внезапное появление родного по крови, но чужого по факту человека, может стать большой проблемой. Это способно оказать сильное влияние на формирование её личности и спокойствие её психики, неужели, Хиз этого не понимает? — Что значит вернулась? Она что, совсем из ума выжила? — недоумевает он, грозно сводя брови. — Как она смеет? — Вот и я не понимаю, как, — говорит Чимин, усмехаясь и качая головой. — Не знаю, как я оказался в такой тупой ситуации. Ведь я должен был предполагать такой исход событий, мне не следовало вообще ни на один день расслабляться до её совершеннолетия. Когда она станет совсем взрослой, то сама решит, хочет ли знать свою мать лично, и эта ответственность будет на ней. Но сейчас... я хочу ей запретить, только как я это сделаю? Как я буду жить с этим, зная, что лишаю её чего-то важного? И одновременно с этим я понимаю, насколько большой ошибкой будет позволить Смит влезть в её жизнь, потому что дочь ей не нужна. — Ты уверен в этом? В смысле... что она что-то сделала? Выходила уже на связь с ней? Пыталась через тебя это сделать? — Нет, я в этом не уверен. Тренер Грейсон сказал, что сероглазая женщина приходила не впервые уже посмотреть на неё и интересовалась ей. Он принял её за мою жену, — поясняет парень, с силой ероша волосы. — Сегодня никого не было, Тэ забирал Мэй. Но чёрт, она где-то рядом. Я задницей это чувствую. Это она, ведь эта дрянь единственная, кто мог бы о ней спрашивать. Уверен, что всё это правда. — И что ты будешь делать, если это так? — Я не знаю. Она вернулась с какой-то целью, это очевидно, но что ей может быть нужно? Никогда в жизни не поверю в то, что ей необходима дочь ни с того ни с сего. Для чего ей это? Совесть проснулась? Слишком поздно для этого. Не понимаю, что у неё на уме, но в этой ситуации я буду делать единственное, что должен — защищать своего ребёнка. — Защищать от неё? Ты думаешь, она способна… — Ото всех. Она моя дочь, только моя, — говорит Чимин с какой-то явной угрозой, и сразу все вопросы автоматически исчезают из-за этого тона — он уже в режиме войны. — И никто не имеет права думать иначе. — Я даже не представляю, что творится у тебя в душе, — тихо говорит Чон, с сочувствием рассматривая его. — Я могу что-то сделать для тебя сейчас? — Давай просто не будем говорить об этом, — просит Пак и глубоко вздыхает. — Я теряю самообладание, думая о том, что могу быть в скором времени вынужден бороться за то, что по праву только моё. Не хочу портить вечер нам обоим. Я пришёл сюда успокоиться, чтобы потом вернуться домой. — Хорошо. Тогда у меня есть одна идея, как отвлечь тебя, — говорит Чонгук, загадочно улыбаясь и поднимаясь. — Дай мне пять минут, ладно? — Для чего? — спрашивает Чимин, недоумённо хмурясь. — Я сейчас вернусь! — радостно выкрикивает парень, двигаясь спиной назад. — Ты только никуда не уходи! Чимин непонимающим взглядом провожает его фигуру до тех пор, пока она не скрывается за углом здания, и гадает, что же тот задумал. Он подорвался с таким энтузиазмом, как будто у него в голове лампочка с идеей загорелась на ровном месте. Но, если честно, ему было не так уж важно это, он был просто ему благодарен за то, что Чон нашёл в себе мудрость и не пытался лезть глубже, чем ему это позволяли. Сегодня не хотелось говорить о Хизер, потому что она и без того не выходила из мыслей. Ему необходимо было успокоиться и просто выдохнуть до момента её первого решительного шага. Может быть, всё это вообще какая-то роковая ошибка и он зря переживал так, будто уже случилась глобальная катастрофа. В любом случае, пока он лично не увидел её своими глазами и не задал ей самый главный вопрос, говорить было не о чем. Спустя обещанные минут пять или, возможно, чуть больше, парень наконец-то появляется на горизонте и с широкой и неотразимой улыбкой на лице спешит к нему. Он аккуратно обходит столпотворение туристов и явно ликует, а значит, у него всё же получилось реализовать какой-то известный лишь ему одному план. Он почти вприпрыжку подходит, и Чимину становится заметно, с каким трудом ему даётся хранить маленький секрет в большой тайне. Чонгук обводит его долгим и загадочным взглядом, а затем кивает в сторону и коротко говорит: — Идём. Немного прогуляемся. — Куда это? — спрашивает Пак, усмехнувшись. — Мы недалеко. Я хочу кое-что показать тебе. — Что, опять зовёшь на свидание? — Я не хожу с тобой на свидания, потому что… — Я тебе не нравлюсь, конечно, — говорит Чимин, закатывая глаза. — Рад, что мы наконец-то говорим на одном языке. — Особенно после вчерашнего я уверен абсолютно точно в том, что я для тебя просто друг, — насмешливо говорит он и едва сдерживает хитрую улыбку. — Ты же всех друзей хочешь поцеловать. — Эй, ну ты же обещал! — возмущается парень, мило топая ногой. — Да я ведь был пьян! — Ну… ты тоже мне кое-что обещал, помнишь? — Быть честным? — Точно. Так что, поговорим о нашей «дружбе»? — спрашивает Пак, делая кавычки в воздухе. — Ты просто невозможен. Почему ты ведёшь себя со мной, как какой-то засранец? — Так я и есть засранец, — смеётся он, медленно поднимаясь. — Ненавижу твой юмор, — говорит Чонгук, недовольно прищурившись. — Ты всё время шутишь насчёт… нас. В том самом смысле… то есть… — он потирает лоб и протяжно вздыхает. — Господи! Ладно, неважно. — Кто сказал, что я шучу, квотербек? — спрашивает лукаво Чимин, приближаясь к нему вплотную, и ловит рассеянный взгляд Чона, который резко задерживает дыхание. Он быстро бегает глазами по его лицу и испуганно моргает, опешив от такого напора. — Помнишь, я задал тебе вопрос: в качестве кого ты хочешь вернуть меня в свою жизнь, если я отказываюсь быть твоим другом? — Да, — отвечает парень, прочищая горло, — помню. — Хорошо подумал над этим? — Я… не знаю, что сказать тебе. — А уже и не надо, мне всё предельно ясно, — говорит Пак, ласково щёлкая его пальцами по подбородку. — Себе ответь на этот вопрос, прежде чем говорить, что ты не хочешь на свидание со мной. Он так же резко отступает и проходит мимо него, кладя руки в карманы брюк, а Чон делает тихий вздох, приоткрывая губы. В его нос вместе с вечерним воздухом ударяет пряный аромат его парфюма, а глупое сердце в груди просто с ума сходит. Ему словно дали лёгкую пощёчину этими словами. Он с ужасом понимает, что здравомыслие, кажется, на эти секунды близости вылетело из головы напрочь. Тоже самое он чувствовал вчера, когда они едва ли не поцеловались, но спихнуть все эти бурлящие эмоции на алкогольное опьянение в этот раз точно не получится. А значит, ему действительно нравится, что он с ним флиртует. Нравится испытывать эту неловкость из-за него. Он ему, чёрт возьми, нравится. Даже слишком, чем стоило бы. Далеко не как друг, иначе всё бы было гораздо проще. Только вряд ли он способен сказать об этом вслух хотя бы ещё раз, он слишком труслив для таких смелых поступков. Вчера он был полон решимости и не способен контролировать себя, и вот что из этого вышло. Маленький апокалипсис, который добавил Чимину уверенности в том, что каждая мысль по поводу сомнений в его ориентации может быть правдивой. — Ну и что же ты хотел показать мне? — раздаётся голос Пака за его спиной. — Вдохновение, — шепчет Чон и загадочно улыбается.

***

Пак наощупь вскользь касается стены пальцами, выходя из лифта после короткого сигнала, проходит маленький коридор и затем поднимается по ступеням в темноте. Он совершенно не понимает на каком этаже здания они, но примерно догадывается, где находятся. Они немного прошлись вдоль Бродвея, а затем вернулись и Чонгук привёл его в это место. Он попросил его закрыть глаза, чтобы не испортить какой-то сюрприз, и вот уже пять минут держит в напряжении. Чимин не совсем понимает, почему тот ведёт его сюда, но уже почти уверен на все сто процентов, что вряд ли его получится удивить. Интуиция ему подсказывает, что они идут прямо в танцевальный класс. По запаху деревянного паркета и полироли он понимает, что это место определённо связано с чем-то таким, ведь эти ароматы хорошо помнит из своей юности. В репетиционной комнате в школе было в точности так же. На самом деле он не видел причин того, чтобы идти, полагаясь на шестое чувство, но почему-то всё равно поддался этой простой просьбе и послушно следовал за ним, прикрыв веки. Возможно, всё дело было действительно в том, что ему просто интересно всё происходящее. Любопытство всегда играло против нас. Ему не так часто кто-то делал приятные сюрпризы или какие-то вещи, напоминающие свидания, а это как раз было похоже на свидание, хоть и абсолютно спонтанное. Возможно, даже сам Чон об этом не задумывался, только он не мог унять эти мысли в голове и потому глупо улыбался. Но, вероятно, всё дело было в том, что Чонгук держал его за руку, нежно и аккуратно, и ему это невыносимо нравилось. Его пальцы уверенно сжимала широкая ладонь, а её обладатель осторожно вёл его в темноте среди коридоров высотного здания в центре театрального квартала. Где-то с улицы была слышна тихая музыка, гам голосов и сигналы автомобилей в пробке, а внутри помещения стояла приятная тишина. Лишь их шаги эхом раздавались в холле и в ушах Чимина колотилось сердце от волнения. Он нервничал, ведь не понимал, что его ждало впереди. Обычно это ему доводилось всё держать под контролем, но не в этот раз. — Мы пришли, ещё секунду, — говорит Чон и они наконец-то останавливаются. Пак слышит какую-то недолгую суету, тихий щелчок замка и короткий скрип двери, а затем нервный выдох парня рядом с ним. — Аккуратный шаг вперёд, здесь порог, а после спокойно заходи. — А я могу посмотреть? — спрашивает он, спокойно повинуясь. — Нет. — Ещё долго? — Подожди-ка, — говорит Чонгук, мягко придерживая его за локти со спины и направляет немного в сторону. — Ещё три шага вперёд и... стой. Пришли. — Теперь-то могу посмотреть? — Да. — Точно? — Да, мы на нужном месте, — отвечает парень с лёгким волнением. Пак открывает глаза и словно вылетает из этого мира на совершенно другую планету. Он, затаив дыхание, смотрит на невообразимой красоты вид перед ним, который никогда до этого момента не видел, и ощущает табун мурашек на своей коже. Вся стена помещения сооружена из окон в пол и за ними он наблюдает одну из самых красивых панорам на своей памяти. Вдалеке видна идеально ровная и такая яркая линия горизонта, которая окрашена в нежно-розовые оттенки заката, а солнце наполовину прячется в водах залива. Его плавные и изящные линии ласково рисуют спокойные волны, которые нежно касаются друг друга, и всё это похоже на какую-то неземную картину эпохи Возрождения. Чуть левее можно заметить пирс, туристический паром и множество свободно летающих птиц, а вот под ногами бурлит жизнью Бродвей. Это невероятно, словно чёрное и белое. Настолько невозможный переход без чётких границ, что это похоже на какой-то удивительный сон. Но всё так естественно и изумительно сочетается вместе, что не возникает никаких вопросов по поводу реальности существования этого пейзажа. Мысли вообще напрочь вылетают из его головы. Театральный квартал словно одно большое и яркое пятно краски, разлитое на зеркальной глади педантичности Нью-Йорка с другой стороны океана. Он так сияет. Как будто маленький неоновый огонёк, невероятно зрелищный и красочный в окружении наступающей ночи. Никогда ещё в своей жизни Чимин не видел столь гармоничного и контрастного вида, хоть и запомнил достаточно самых незабываемых, когда летал. То, на что он смотрел сейчас, было абсолютно безупречно. — Что скажешь? — осторожно спрашивает Чонгук, внимательно наблюдая за ним. — Это так красиво. Дух захватывает, — отвечает он, подходя ближе к окнам. — Ожидание этого стоило? — Определённо. У меня не хватает слов, чтобы описать, насколько я восхищён, — говорит Пак. — Тебе правда нравится? — интересуется Чон. — Да. Это великолепно. Этот вид… потрясающе. — Это достаточно тебя вдохновляет? Чимин непонимающе хмурится, медленно оглядываясь, и снова тихо вздыхает от удивления, дважды за пять минут. Только сейчас до него доходит, что они действительно находятся в танцевальной студии, но не в той, о которой он думал. Это не «Spark», ведь это помещение расположено явно намного выше, раз из его окон видно величественный океан и панораму Нью-Йорка. Здесь всё блестит от чистоты, как будто это абсолютно новый и только что отремонтированный зал. Даже немного пахнет краской и пылью. Ультрасовременный и просторный, залитый солнечным светом, который отражается в огромных зеркалах во всю стену. Дополнительное искусственное освещение дают множество маленьких лампочек, встроенных во многоуровневый потолок; сейчас они включены в приглушённом режиме, так как закат служит отличным источником света, но их присутствие создаёт атмосферу какой-то интимности, что ли. Словно это не общедоступное место для тренировок, а чьё-то сокровенное место, что-то очень личное. Интерьер словно чистый лист, который просит вмешательства, чтобы оживить его красками. Колористика выдержана в бежевых оттенках, а новый паркет дарит приятный аромат древесины и выглядит таким чистым, будто ни одна пара обуви ещё не стирала его во время танца. Так много простора и простоты в одном пространстве, но в этом и заключается какая-то его особенная изысканность и красота. Пак замечает огромный экран и встроенную музыкальную систему, что его очень поражает, похоже, эта студия дорогая. Такую технику увидишь далеко не в каждой, и он всё никак не понимает, что же они здесь делают. — Красивый вид может служить источником вдохновения? — повторяет Чон, заметно волнуясь. — Танцоров вдохновляют абсолютно рандомные вещи. Да, думаю, вполне. Хорошее место для тренировок. — А тебя... это вдохновит рискнуть и сделать этот шаг? — Что ты задумал? Почему ты спрашиваешь? Что это за место? — удивляется Пак, качнув головой, и осматривается снова. — Твоё место, — говорит парень. — Моё? — спрашивает он с нервной усмешкой. — Ты подарил мне моё место, — почти шёпотом говорит Чонгук, имея в виду его самого. Ведь когда они встретились вновь, он наконец-то ощутил, что его что-то держит и подпитывает силами. Это Чимин, всё дело было в том, что ему необходимо было вернуться к нему. — Теперь я хочу подарить тебе твоё. — Даже не думай, нет. Это уже слишком, — протестует Пак, направляясь к двери, но тот преграждает ему путь. — Просто послушай, что я хочу сказать, — просит парень. — Ты псих? Ты не можешь этого делать. Это слишком, — раздражается он. — Да что ты за человек такой? Почему ты всегда прыгаешь в какие-то крайности? Я не танцую и мне не нужно это. — Но ты же смотришь, как это делают другие. — И что с того? С чего ты решил, что я хочу влезть в это снова? Да, мне это нравится, но я не стану… — Но почему? — спрашивает Чон, мягко хватая его предплечья и заглядывая ему в глаза. — Почему нет, Чимин? Ты же тянешься к этому. — Я говорил тебе о причинах. Научись меня слушать. — Студия, где ты можешь заниматься один в любое время с потрясающим видом, разве это не вдохновляет? Ни одна живая душа, кроме меня, не будет знать об этом, если ты не захочешь. Я могу уйти прямо сейчас, понимаешь? Ты останешься один на один со своими страхами и должен побороть это в себе. В этих стенах ты можешь быть тем, кем всегда мечтал в юности. Это будет только твоим. Ты можешь отдаваться вдохновению как пожелаешь, потому что никто не станет смеяться, как это делали некоторые ребята в школе, и никто не заберёт это, как сделали жизненные обстоятельства, — говорит Чонгук и опускает глаза, тяжело выдохнув. — Я знаю, что тогда в прошлом это задевало тебя и из-за этого ты был в себе очень неуверен. Помнишь, как ты только начал танцевать? Это было непросто. Ребята высмеивали то, что ты любил, потому что по их мнению это «девчачье дело». Какая же чушь, у танцев нет пола. Ты делал это грациознее и чувственнее многих девушек, при этом оставаясь мужественным и сильным. Проблема была в том, что, к сожалению, ты не вписывался ни в одни рамки. Ни в ряды плохих, ни в ряды хороших мальчиков. Вечеринки, алкоголь, скейт и классические танцы? Сплошной оксюморон, а не парень. Но ты был слишком гордым, чтобы показать свою обиду, только… я видел, что тебе было больно из-за того, что ты не подходишь ни к одной привычной группе людей. Тебе не нужно было переживать об этом, ведь ты всегда был вне этих границ. Ты был особенным. — Ты поэтому стал хвалить меня и подначивать не бросать это? — шепчет Чимин, находясь в шоке от такого откровения. — Хотел придать мне уверенности в себе? — Изначально да. У меня был кое-какой авторитет среди ребят. Обычно то, что нравилось мне, автоматически становилось популярным или крутым в школе. Я нагло воспользовался этой привилегией ради моего лучшего друга, — признаётся он и довольно хмыкает. — Вскоре танцы стали чем-то сверх крутым для них. Тобой восхищались все. А когда я стал ходить на твои выступления, то осознал, насколько это было заслуженно. Я понял, что ты талантлив, по-настоящему талантлив. И кроме того, ты был страстен на сцене. Я бы хотел увидеть тебя таким снова. — Вряд ли я смогу быть таким вновь, Чонгук-и. Я растерял это в процессе взросления. Многое изменилось, сейчас в круге моих интересов совсем другие вещи. — Ты слишком много думаешь о других, но мало переживаешь о себе. Ты заботишься лишь о Мэй, но кто позаботится о тебе? Твоя жизнь сосредоточена на ней и на её мечтах, но что насчёт тебя? Да, я понимаю, что профессионалами мы уже не станем в том, что любили, но мы можем быть ими для самих себя, — говорит Чон и тихо вздыхает, беря его за кисти. — Ты сделал для меня невозможное, когда сказал, что мне стоит подумать о том, чего хочу я сам. Теперь я мечтаю, чтобы ты спросил об этом самого себя. Тебе же нравится это до сих пор, я видел как ты смотрел на тех ребят. Просто ты боишься, да? — Боюсь, — согласно кивает Пак. — Я знаю, что буду разочарован в себе. — Ты не можешь знать этого наверняка, пока не попробуешь. Думаешь, я не боялся вернуться в спорт? Я вышел на поле, а у меня тряслись колени от ужаса. Я такой нелепый, мне ещё нужно учиться всему заново, но я не хочу сдаваться на этот раз. Мне нравится это. Я люблю эмоции, которые мне дарит это занятие. И знаешь… разве не наплевать на то, как я выгляжу, если я чувствую себя лучше из-за этого? Я счастлив, счастлив благодаря тебе. Ты помог мне. — Это плохая идея. — Почему? — В танце так много нюансов. Я просто… не смогу. — У тебя нет ничего, что было бы сокровенно только для тебя. Полёт никогда не заменит те чувства, что ты испытывал. Так не отказывайся от этого, хватит бояться, просто доверься мне и рискни. Чимин тяжело вздыхает и вновь обводит взглядом помещение, прекрасно понимая, что на этот раз Чонгук прав. Да, ему очень нравится его новое увлечение, но это никогда не заменит того, о чём он когда-то мечтал. Ему чертовски больно осознавать, что он не способен связать свою жизнь с тем, чем так сильно горел когда-то, упущено слишком много времени. Единственное, что он мог позволить себе сейчас — найти в этом отдушину, но для этого ему необходимо наступить на горло своим страхам и рискнуть. Это трудно. Он очень боялся осознать, что его талант был самовнушением и вовсе нет в нём ничего особенного. Боялся испытать пустоту, которая была в нём после аварии, когда он выходил танцевать. Это было равно его внутренней гибели, тогда ему словно подрезали крылья, и он так и не смог оправиться от этого. И боялся он, что будет танцевать без души. Ему нужны эмоции, вдохновение и зритель, тот самый, который убеждал его сейчас сделать этот шаг в неизвестность. — Пожалуйста, сделай это для себя, — говорит Чон. — Здесь нет никого и никогда не будет. Эта студия не имеет хозяина и постоянных посетителей. Это здание находится рядом с тем, где ты наблюдаешь за школой, то есть тебе не нужно далеко ходить. Ты всё равно бываешь здесь. Я нашёл это место только для тебя. Может быть, хватит просто смотреть на других? Почему тебе не смотреть на себя? — Чонгук, — тихо говорит Чимин, отрицательно качая головой, — это... — Просто подумай об этом, ладно? Этот зал будет тебя ждать, если ты вдруг когда-то передумаешь. — Почему ты делаешь это? Столько усилий, а ради чего? — недоумевает Пак. — Не знаю. Ты так много делаешь для меня. Ты меняешь мою жизнь. Нет, ты меняешь меня, и я лишь хотел сделать что-то для тебя в ответ, — говорит парень, отпуская его пальцы. — Может, сейчас ты не готов, но ты должен это сделать когда-то. Прислушайся к себе. Пожалуйста, не позволяй своим страхам что-то отбирать у тебя. Не будь мной. Однажды я лишился всего, что любил, просто потому что слишком боялся бороться за это. Последние слова он произносит с такой сильной болью в голосе и в глазах, что у Чимина непроизвольно сердце сжимается. Он хорошо понимает, что парень имеет в виду, ведь на себе пронёс всю тяжесть этого состояния, когда нет абсолютно ничего, что приносит удовольствие. А жизнь без страсти, разве это жизнь? Чонгук прав, все эти годы он не живёт, потому что лишён того, что приносит его душе комфорт. Возможно, его жизнь могла бы сложиться иначе, у него ведь были большие шансы связать свою карьеру с футболом, но его лишили этого, выбрав путь за него. И к чему это в итоге привело? Их семейное дело почти разрушено, его отец мёртв, а он сам страдает от последствий чужого неправильного выбора до сих пор. Пак знает, что ему намного проще сделать этот шаг, чем было ему. На него никто не давит со стороны, не заставляет делать то, что он не хочет, для него проблема в другом. Она сидит гораздо глубже и разобраться с ней, наверное, нужно другим методом. А ещё он хорошо знает, что все его страхи основаны на том, что он увидит себя другим — мёртвым в танце. Он не хочет почувствовать пустоту и понять, что всё, что он делает, выглядит грязно, ведь именно так всё и было, когда однажды он попытался вернуться. Только в тот раз рядом с ним не было источника его вдохновения и главного зрителя, тогда, может быть, стоит его послушать? Возможно, нужно рискнуть сейчас, и если эта попытка окажется вновь неудачной, то он навсегда закроет для себя эту главу. Кажется, есть лишь один способ проверить, насколько его танец зависим от чувств к Чону. Пак тяжело вздыхает, и медленно снимает пиджак со своих плеч, неотрывно глядя на него. Чон удивлённо распахивает свои и без того большие глаза и с интересом наблюдает за тем, как он бросает эту вещь на пол, а затем достаёт телефон из кармана брюк и подходит к экрану компьютера у стены. Он подключается к нему, чтобы выбрать свою музыку, и это логичное умозаключение вызывает неконтролируемый восторг внутри. Кажется, ему удаётся растопить лёд и хоть немного сдвинуть его с места по направлению к тому, что он любит. Он смотрит на то, как Чимин выбирает песню и глупо радуется этой маленькой, но важной победе. В глубине души он уже представляет себе, как вновь увидит его, полностью погружённого в танец, но очень сильно удивляется, когда слышит совершенно неподходящую к его стилю исполнения мелодию. Ритмичный, но спокойный бит раздаётся на всё помещение, а Чонгук абсолютно теряется, не понимая, что будет происходить дальше. Почему он делает именно такой выбор? — Знаешь разницу между просто танцем и искусством? — спрашивает Пак, медленно оборачиваясь, и неторопливо подходит к нему. — Нет, ты пытался объяснить, но я не уверен, что понял, — тихо говорит Чон и почему-то начинает сильно нервничать. — В чём же она? — Должно произойти слияние, — говорит он и неторопливо разворачивает его к зеркалу, а сам становится за его спиной. Он ждёт несколько мгновений, закрыв глаза и слушая приятный ритм, а его пальцы начинают несмело и неспешно пробегать вдоль руки Чонгука. — Музыки, движений и эмоций. Лишь тогда можно наблюдать рождение искусства. В любой другой вариации это техническая история. Искусство не живёт без чувств. — Почему ты это говоришь мне? — удивляется Чонгук, легко вздрагивая от такой неприличной близости. — Потому что именно ты подарил мне это, но ты и забрал. Я хочу знать прямо сейчас. — Что? — Произойдёт ли слияние, — говорит Чимин, уверенно кладя ладонь на его талию. — Мне нужен партнёр. — Но... я не умею танцевать, — говорит парень, глядя на них в зеркало. — Тебе и не нужно, слушай своё сердце. Главное в парном танце — уметь импровизировать, при этом не сбиваясь с ритма, и чувствовать своего партнёра. — Я этого не знал. — Мне нужно понимать, насколько мы подходим друг другу. — В танце? — неуверенно спрашивает Чон, учащённо дыша. В ответ на этот вопрос Пак лишь лукаво ухмыляется, резко обдавая горячим дыханием его шею, и парень замирает. — Почувствуй меня, — шепчет ему на ухо Чимин. После этих слов сердце Чонгука словно перестаёт слушаться и разгоняется со скоростью света. Оно так громко барабанит в ушах, что он первые мгновения с трудом разбирает музыку в зале. Ему вдруг становится тяжело дышать и он даже не успевает ни о чём подумать, потому что партнёр резко разворачивает его к себе лицом аккуратным движением и настойчиво заглядывает в его растерянные глаза. Пак как будто на что-то решается, совсем не двигаясь целую секунду, но затем снова берёт его за талию и рывком прижимает к себе ближе. Ему не требуется на это какое-то разрешение, и он уже хорошо знает об этом. Он так мягко, но крепко обхватывает его тело, положив правую руку на его спину — чуть ниже лопаток, что Чон в этот миг, чтобы не упасть на вдруг подкосившихся ногах, автоматически кладёт ладонь на его левое плечо и нервно сглатывает напряжение, скопившееся в горле. Он чувствовал под тканью чужой рубашки напряжённые мышцы и тепло тела, от чего у него пробегали огромные мурашки по предплечьям. От Чимина исходил такой невероятный и вкусный аромат, что начинала голова кружиться от какой-то странной эйфории. Он словно был опьянён, как и вчера, но не градусом, а им. Уверенность, сила и привлекательность, казалось, были частью его харизмы, которая просто сбивала с ног. Это что-то непередаваемое. Таких эмоций он не испытывал ещё никогда, хотя ничего особенного не происходило. Только для него это было всё в новинку, ведь прежде ему не доводилось танцевать с мужчиной. Левой рукой Чонгук неуверенно, но всё же обхватывает его тело в ответ, располагая её на середине спины и тихо вздыхает, понимая, что между ними стало неприлично мало расстояния. Между их тел образуется практически моментально такой ощутимый жар, искрящийся электричеством, что это слегка пугает. Это какая-то магия. Но, как бы странно это не звучало в его голове, в данную минуту ему не хочется быть дальше от него, наоборот, он испытывает желание прижаться крепче, чтобы почувствовать себя безопасно в объятиях, которые буквально способны спасти ему жизнь. Пальцы Чимина на его спине легко сжимаются, а затем он делает мягкий шаг в сторону и плавно тянет его за собой, как бы управляя его траекторией движения. Они начинают танцевать, импровизируя на ходу и зеркально отражая друг друга. Их танец, несмотря на неловкость и неопытность одного из них, получается такой запредельно чувственный. Он темпераментный и в чём-то даже драматичный, а в глазах друг друга они видят невысказанную грусть. Каждое отточенное движение одного и неуверенное другого выражают самые крайние чувства и взрывную страсть, которая просыпается между ними. Сложно определить этот характер или стиль. Этот порыв — просто что-то особенное и не похожее ни на что иное. В отличие от регулярно повторяющегося ритма вальса или экспрессивного танго их танец мягкий и меняющийся. Они то делают аккуратные паузы, то меняют ритм с ускорения на замедление, вписываясь в красивую мелодию. И эти внезапные изменения, построенные лишь на импровизации, чередуются так спокойно, создавая особую, нежную и одновременно горячую атмосферу между двумя людьми, которые доверяют друг другу. Чонгук никогда прежде не танцевал такой медленный танец, но почему-то тело послушно выполняло все простые и безмолвные указания его учителя. Оно словно отзывалось на какой-то зов от него и было мягким пластилином в умелых руках. Чимин вёл его легко и непринуждённо, а он всё никак не мог перестать им восхищаться в это мгновение. Безупречный до кончиков пальцев, которые мягко сжимали его тело. Его осанка просто идеальна: голова слегка приподнята, расправленные гордо плечи и ровная спина делали его ещё более грациозным. Сделав несколько маленьких кругов, Пак останавливает их и разворачивает после последнего элемента. Чон медленно поднимает взгляд на него и пытается успокоить своё к чёрту сбившееся нервное дыхание. Так легко и без всяких проблем ему удаётся полностью управлять им, пока он так внимательно прислушивается к самому себе и к нему, что основываясь лишь на ощущениях следует за ним даже не задумываясь. Это умение танцевать прямо сейчас рождается в нём на каком-то подсознательном уровне как бы само собой, и между ними создаётся ощущение абсолютно иной реальности. Маленький микрокосмос. Он не видит ничего, кроме томных глаз напротив, которые не сводят с него чарующего взгляда. А самым выразительным моментом каждый раз является эта гармоничная пауза после нового шага или поворота: звучит музыка, а они на мгновение каждый раз замирают в объятиях друг друга, будто ведя немой диалог на повышенных тонах за все эти годы молчания. Это словно точка высшего напряжения между ними, которое требует свободы. В какой-то момент Чонгук перестаёт думать обо всём на свете, а лишь доверяет сердцу и пытается прочувствовать Чимина, как он и просил. И всё происходящее просто неописуемо. Ведь когда он обращает внимание на то, как учащённо дышит его партнёр, видит, как горят его глаза и как ходит ходуном его грудь, и замечает, как его пульс бешено стучит в сонной артерии на его напряжённой шее, он понимает, что тот испытывает в точности то же самое, что и он сам. И это их момент, потому что происходит самое прекрасное слияние музыки, движений и эмоций. Они словно становятся одним целым в этих обстоятельствах, и у Чона возникает невыносимо острое и бешеное ощущение идеального единства с ним, полного взаимопонимания и обоюдного доверия. Но кроме этого — чего-то ещё, более яркого, чему он никак не мог дать точное определение, потому что это что-то неизведанное и слишком личное. Он просто нуждается в нём. Он тонет в глубине его губительного взгляда и никак не может взять себя в руки, но это действительно становится просто невозможным, когда вдруг Пак меняет уже привычную для них обоих тактику действий. На нарастании мелодии он плавно и чувственно ведёт ладонью вниз по его спине и затем задерживает её на тонкой талии всего на несколько секунд. От этого простого действия Чонгука начинает мягко потряхивать и он совершенно теряется, не понимая, что происходит. Никто не позволял себе так смело и трепетно его касаться. От напряжения в воздухе ему так трудно сделать полноценный вдох, грудь сжимает от тесноты в ней, потому что сердцу слишком мало места, а его пальцы холодеют от волнения. Выше его сил отвести зачарованные глаза от этого красивого лица, которое сейчас так запретно близко, почти как и вчера. Чёрт. Вновь между ними начинает происходить какая-то необъяснимая химия, от которой медленно, но верно он растекается бесформенной лужей. Чимин вдруг неторопливо заводит другую руку между их тел и кладёт её на живот парня, что вызывает его резкий, но тихий вдох. Он неторопливо ведёт ею вверх к чужой груди, не сводя с него пронзительного взгляда, и вместе с этим наклоняет его корпус чуть назад. Чон послушно отклоняется, прикрыв веки, а потом Пак рывком прижимает его к себе снова, держа за талию. Сила и стабильность — именно эти ощущения напрямую зависят в танце от опыта и умения, и сейчас ему кажется, что он погибает в них. Для него большое открытие, что опытный и тонко чувствующий партнёр способен создать в одностороннем порядке изысканную магию даже для такого олуха, как он, который никогда не танцевал. И удивительное сочетание психологического комфорта и одурманивания этой эмоциональной волной напряжения во время пластичных движений словно какой-то потрясающий наркотик. Чонгук не может перестать гореть каждой клеткой кожи, его как будто делят на кусочки. С одной стороны, он находит успокоение в глазах напротив, но с другой — взрывается неудержимым желанием от сильных рук, которые уверенно держат его тело. Чимин скользит ладонью по его покрывшейся испариной шее и сжимает её так крепко, что он чувствует слабую боль под его пальцами. Он перемещает эту хватку ниже, а после спокойно переводит кисть в сторону, и вот уже его рука опускается нежным движением вдоль плеча. Она лёгкими касаниями обводит её, а затем берёт его пальцы и резко отталкивает от себя, держа лишь за них. Чон рефлекторно делает разворот всем корпусом, но даже не успев ничего понять, возвращается в крепкие объятия снова. Его партнёр так сильно прижимает его к себе, что у него не остаётся никакого выбора, кроме как поддаться этому бешеному напору, но не то, что бы он против этого. Оказавшись прижатым к крепкой груди, он мягко кладёт ладонь на его шею и они начинают двигаться, спокойно делая плавные шаги в унисон друг другу. Как будто их тандем создан для того, чтобы гармонично творить что-то подобное вместе. Это неописуемо красиво и волшебно. — Танцевать безудержно, рьяно и чувственно можно лишь отдавшись эмоциям, — шепчет Чимин, не сводя с него горящего взгляда, и плавно направляет траекторию их движения в сторону. — Если слияние достигнуто, то уже не так важна техника или опыт. Главное — обоюдное желание, понимаешь? — Я не… да, кажется, — с трудом отвечает Чон, учащённо дыша и глядя на его губы. — И если есть желание, то остальное уже не имеет значения? Пак мягко усмехается, понимая, что они оба уже говорят совсем не о танце. — Именно, — тихо отвечает он, сжимая в руках его талию, а затем мягко в умелом движении под высокие ноты голоса исполнителя разворачивает его к себе спиной. Он прижимает его к своей груди и смотрит на них в зеркало, пока они оба спокойно покачиваются из стороны в сторону под финальные ноты. — Чувства — главная основа. В этом отличие обычного танца от искусства, так просто, да? — Да, — шепчет парень, тоже глядя на них. — Действительно очень просто. — Так же легко отличить и дружбу от любви. В дружбе нет места романтике. — Разве нет? Но ведь друзья могут любить… — Любви — да, ей всегда есть место. Она — исключение, ведь понятие любовь включает в себя различные направления: к себе, к другим, к семье, к друзьям, к вещам и так далее, но ни в одной дружбе нет места химии и желанию. — И что это тогда, если не дружба? — Не знаю, — тихо говорит Пак, разглядывая его пульсирующую вену на шее, слегка покрытую мурашками. — Ответь ты мне. — С чего ты взял, что я знаю ответ на это? — Может, потому что ты меня желаешь? — смело спрашивает парень. — Какого чёрта? Ты бредишь, — фыркает Чонгук, слегка качнув головой. Чимин резко прижимает его бедра к своему паху и переводит пылающий взгляд в зеркало, замечая растерянные огромные глаза и покрасневшие щёки Чона. Он победно улыбается тому, что, несмотря на его уверенное «нет», парень так и не сдвинулся с места, тем самым говоря ему многозначное «да». Даже не возмутившись он лишь покорно стоит, ожидая дальнейших действий от него и сгорая от нарастающих оборотов химии между ними. Пак нагло приподнимает его худи на спине и, легко касаясь, щекочет кончиками пальцев изгиб его позвоночника, отчего тот сильно вздрагивает, но продолжает стоять и, учащённо дыша, смотреть на него. Словно цепенеет, но в хорошем смысле этого слова. Он боится разрушить этот момент между ними и наслаждается им. Если бы ему было это неприятно, то он никогда в жизни не позволил бы себя трогать таким образом, а значит, вывод слишком очевиден. — Хочешь со мной поспорить? — шёпотом спрашивает Чимин. — Ты чувствуешь неловкость. Тебе стыдно. — Да, — едва слышно произносит он. — За то, что тебе это нравится. — Да, — тихо говорит Чонгук, опуская глаза, но быстро даёт заднюю. — Что? Нет. Мне это не нравится. — Тогда почему ты всё ещё не оттолкнул меня? — спрашивает Пак, выгнув бровь, увереннее касаясь его горячей кожи уже ладонью. — Потому что был… в ступоре, — говорит Чон и резко отходит от него, словно испугавшись того, что его вновь поймали с поличным. — Ты такой лгун. — Я? — удивляется Чимин и негромко иронично смеётся. — Ты обещал не вспоминать о том, что произошло. Ты дал мне право оправдать своё тупое поведение, но ведёшь себя вновь провокационно и вспоминаешь о той… слабости. Ты солгал. Пак шумно усмехается его наивности, качнув головой и проводя языком по губам. С ума сойти, он пытается защититься, только бы не говорить правду о том, что на самом деле испытывает, хотя это лежит на поверхности? Он готов вот так нагло лгать им обоим, боясь столкнуться с реальностью, где его привычный мир совсем другой. Это невероятно глупо, неужели он действительно думает, что сможет сбежать от своих чувств, если будет отрицать их и бежать от них без оглядки снова и снова? Это самая большая ошибка на этом свете, которую он знает на собственном горьком опыте. Это не работает таким образом. Чонгук должен признаться самому себе, иначе ещё раз сломает себе жизнь. Он резко в три больших шага преодолевает образовавшееся расстояние между ними, и наступает так стремительно и внезапно, что тот рефлекторно пятится от него, а затем упирается спиной в зеркало, растерянно глядя на него. Пак берёт его за челюсть ладонью крепко, но одновременно так нежно, что у Чонгука пробегают мурашки на пояснице в тех местах, где касались её чужие пальцы. Он держит его так бережно, совсем не желая причинить дискомфорт. И вдруг приближается к его лицу, замирая в нескольких сантиметрах от его губ, а парень готов в эту секунду упасть, потому что колени подкашиваются. На одно чёртово мгновение ему показалось, что он его поцелует, и что бы было тогда? Что бы он чувствовал? Как бы повёл себя? Прямо сейчас его разрывало внутри от разнообразия чувств, но самое яркое из них — сожаление. Ему стыдно признаться, но ему жаль, что Чимин остановился. Чон сжимает руки в кулаки и несколько раз разжимает их, борясь с диким желанием крепко обнять его. Он испуганно смотрит в карие омуты напротив, которые прожигают его с такой мольбой о невысказанной правде, и понимает, что пойман. Чимин знает, чёрт возьми, всё знает о нём. Конечно же, наверняка, он это чувствует. Но, к сожалению, он слишком труслив, чтобы сказать это ему вслух на трезвую голову. Его сердце так быстро колотится в груди, что становится больно в области солнечного сплетения, дышать так трудно, а кожу на лице обжигают горячие пальцы. Пак не позволяет ему отвернуться или опустить взгляд, а упивается этим мгновением, зная, что прямо сейчас разрушает все его стены. Он словно приковывает его к себе и выжидает секунду, когда силы к сопротивлению закончатся окончательно. Невыносимо выдерживать этот ошеломительный напор, но Чонгук отчаянно пытается ради собственного здравомыслия, которое сейчас напоминает какую-то непонятную массу. Ему так хочется потянуться к объекту своих грёз и наконец-то испытать то, о чём он давно думает, но позволить это себе — значит навсегда провести черту в его жизни, которая поделит её на два отрезка. А он не уверен, что готов к такому. — Боже, — шепчет Чимин, нежно проводя большим пальцем по его нижней губе, и тот с трудом хватает воздух, потому что у него перехватывает дыхание. — Я так давно мечтал осуществить то, чего, оказывается, хотели мы оба. Как давно ты думаешь об этом? — Я не… знаю, — с трудом отвечает Чон, глядя на него. — Когда тебя не было рядом со мной, стало происходить всё это. Я не понимал… но… — Сейчас понимаешь. — Да, только я не хочу этим всё разрушить. — Забавно, — хмыкает Пак, разглядывая его губы. — Когда-то я сказал себе то же самое. — И что же? — В итоге всё равно всё разрушил, но не я, а ты. Поразительно, как я готов наступать на свою гордость и чувства ради тебя. Какого чёрта это не меняется? Что тогда, что сейчас, я способен ради твоих глаз, улыбки или вот такого взгляда… влюблённого в меня, — шепчет он, коротко вздохнув, — перевернуть весь мир. Просто скажи мне это, пожалуйста. Мне важно услышать, я ждал этого так долго. Чонгук зажмуривается, а его кулаки разжимаются, руки безвольно повисают по швам и он пытается бороться с комом в горле. Он не может это озвучить. Всё внутри кричит об этом, там что-то так неумолимо бурлит и пылает, но он словно немеет. Он абсолютно не способен произнести ничего вслух о том, что действительно по уши влюблён в него не один день, может, даже не один год. Он просто не понимает, как давно это началось, потому что всё время лжёт себе, а сейчас и ему. Страшно так сильно, как будто за правду он получит сильную пощёчину в ответ. Ему так тяжело бороться с этим, что на глаза просятся слёзы обиды и разочарования в самом себе. Он чёртов трус, но и в этот раз поддаётся страху. Это так несправедливо, твою мать, почему он не может быть просто до конца честным с ним? Это ведь всё, о чём Пак просит. Так больно от того, что он вновь сам осознанно отталкивает того, к кому у него сильнейшие чувства из-за того, что его так воспитывали. Чонгук смотрит на него жалостливым взглядом, будто умоляя прекратить так сильно ломать его сердце, а затем едва заметно отрицательно качает головой. В его восхитительных глазах, блестящих от слёз, мелькает сожаление, словно это может облегчить страдания их безнадёжно любящих друг друга сердец. — Сколько же ещё раз я должен встретить Рождество один? Сколько ещё раз я должен разбиться на части, прежде чем ты будешь честен со мной? — нежно спрашивает Чимин и горько улыбается уголком губ. Он болезненно хмурится и потом устало вздыхает. — Вот когда ты до конца откроешься мне, моё вдохновение и вернётся. Я не способен им насладиться, пока его источник не со мной в полной мере. — Но я же с тобой, — недоумённо говорит Чон. — Нет. Ты боишься быть со мной, потому что всё прекрасно знаешь. — Что знаю? — Чем это всё закончится. — Ты имеешь в виду… — Нас, — говорит Пак, нехотя отпуская его лицо из своей хватки. — Только сколько бы ты не бежал от этого, тебе никуда не деться. Я бегал от своих чувств с семнадцати лет. — Это совсем не помогло? — шёпотом спрашивает он. — И не поможет. Бегство в таком случае никогда не становится спасением, — отвечает Чимин, а затем ласково и почти невесомо скользит носом по его щеке, и отстраняется. — Прекрати лгать себе и мне. Я всего лишь просил тебя о честности. Когда я тебе давал шанс, то предупреждал, что нам не быть друзьями. Вопрос в том, готов ли ты к тому, чего хочу я? Ты уничтожаешь меня своей неспособностью быть откровенным, но при этом страдаем мы оба. Подумай об этом. Если ты не можешь, то может, нам стоит оставить друг друга в покое? Он мягко пожимает плечами, глядя на него, и медленно отходит всё дальше, а Чонгуку кажется, что он уходит из его жизни. Слишком тяжело это видеть, как будто между ними вновь поселяется расстояние размером с Большой каньон. Пак берёт свой пиджак с пола и надевает его на плечи, наблюдая за растерянностью парня. Похоже, он в таком ступоре, что не способен ровно дышать и даже шевелиться. Он смотрит на него, как на какой-то последний островок спасения, но в этот раз, к сожалению, не в его силах ему чем-то помочь. Каждый раз он пытается, но тот постоянно делает шаг назад, а так они никогда не сдвинутся вперёд. Пока он не научится быть честным, ни черта не выйдет между ними, и ему нужно подумать об этом ещё раз самостоятельно. Возможно, в последний. Он даёт ему это время снова, но если парень вновь будет бежать от себя, то вряд ли он вообще сможет облегчить его жизнь когда-либо. Уже находясь у двери, Пак всё-таки замирает и оглядывается, и перед тем как оставить его в глубоких размышлениях, бросает на него ещё один задумчивый взгляд. — Не пытайся меня спасти, сделай это сначала для себя, — говорит Чимин, мягко улыбаясь. — Знаешь, говорят, что великий танцор не допускает ошибок, а даже если допускает, то просто танцует дальше, не подавая вида. Это похоже на нашу жизнь. Много лет назад ты допустил ошибку, но и я тоже. Разница между нами в том, что я живу, научившись на этом и набив свои шишки, а ты вовсе нет. Не кори себя так сильно, хватит. Мы рано или поздно все лажаем, и лишь великие двигаются дальше, не показывая, что это их подкосило. Будь великим, квотербек, и живи дальше. Я тебя жду на этой стороне.