Облепиха

★★★       Им уже по шестнадцать. Они оба вытянулись, стали рослыми, но Олег чуть повыше. Как и у большинства из их группы, его гормоны забурлили в эту весну, дёсны начали чесаться, клыки лезть, чувствительность к чужим запахам повысилась — он теперь чуть ли не настроение другого человека мог угадать, глубоко вдохнув.       А вот у Серёжи, как и ещё у нескольких ребят, природа пока не проснулась. Ничего удивительного — Олег его почти на год старше.       И Олег подождёт.       Он уже решил, что когда они выйдут из детдома, он попросит Серёжу быть его и только его, потому что никого другого он рядом с собой (да и кого-то кроме себя с Серёжей) видеть не хочет. Поставит ему метку и они будут жить как семья.       Разумовский о его планах ещё не знает, а Олег не торопится ему говорить. В конце концов, они ещё даже не целовались по-настоящему, так, в щёки пару раз. Да и Волков прекрасно понимает, что спешит. Но мечтать о счастливом будущем так сладко.       Он думает о будущем прямо сейчас, покусывая карандаш и глядя в окно. Осень выдалась на удивление тёплая, можно будет пойти погулять после занятий.       Звенит звонок, Серёжи почему-то нет. Он на уроки никогда не опаздывает.       Олегу не нравится выпускать его из виду: к Серёже то и дело норовят пристать придурки — уже не потому, что он будущий омега, а просто по привычке, по старой памяти. Потому что Разумовский странный, необщительный. Смотрит иногда так, что неуютно. Тихий и в тетрадке вечно рисует. Только Олегу можно смотреть его рисунки.       В тетрадке солнце, причём без глупых лучей в разные стороны, а ярко-жёлтое с оранжевыми и розовыми отблесками, облака, лес, цветы, птицы с чёрными перьями. Серёжа красиво рисует.       Марья Ивановна не замечает, что в классе не хватает одного ученика.       Волков на свой страх и риск решается перешёптываться на её уроке — тыкает кончиком карандаша в сидящего спереди соседа и спрашивает про Серёжу. От него Олег узнаёт, что Серёжа в столовой так сильно ударил приставшего к нему Мишу Васильева, высокого альфу, что тот отлетел. А потом Разумовский убежал неизвестно куда.       Олег резко выбрасывает вверх руку, отпрашиваясь в туалет, а сам через окно на первом этаже выбирается на улицу и бежит на пляж к старой коряге. Потому что когда Серёжа хочет побыть один, он уходит туда, к дырявым рыбацким лодкам и брошенной рыболовной сети.       На коряге Серёжи нет, он забился куда-то между лодок и тихо скулит. — Я не хочу, не хочу, не хочу, — Разумовский зарывается бледными пальцами себе в волосы, спутывая отросшие пряди.       Серёжа уже дважды сбегал от парикмахерши, потому что боится, что старая тётка отрежет ему уши. Воспитательница грозилась побрить его налысо.       От Серёжи идёт тяжёлый, пряный и совсем не омежий запах.       Вначале у Волкова волоски на теле встают дыбом — его кто-то тронул? Откуда на нём чужой запах? — Я не хотел его бить, Волче, ты мне веришь? Не знаю, что на меня нашло, но я не хотел.       Олег улавливает знакомые нотки в чужом агрессивном запахе.       Не может быть.       Олег стоит как вкопанный и просто не может поверить.       Серёжа, сжавшийся между бортами двух дырявых лодок в комок — сплошные острые углы локтей и коленок, рыжая макушка, дрожь и громкое прерывистое дыхание. Запах альфы.       Конечно, он бросается к нему, по-другому и быть не может. Утешить, позаботиться, отогреть, потому что Серёжа и в тепле постоянно мёрзнет, а сейчас они вообще оба выскочили на улицу в одних кофтах.       Волков отводит его к медсестре, которая даёт таблетку жаропонижающего и рекомендует больше пить, а ещё пишет расписку на клочке пожелтевшей бумаги. Серёжу селят в отдельную комнату на несколько дней и на это же время освобождают от посещения занятий. В первый гон никому не дают даже самые щадящие подавители, это вредно.       Олег вспоминает, как когда у него случился летний гон в лагере, Серёжа таскал ему чёрный хлеб с маслом из столовой и свою порцию сладкого, если было. — Серый, я тебе домашку принёс. И булку с маком.       Дверь не заперта, и Олег осторожно её приоткрывает.       Серёжа лежит на кровати, уткнувшись в подушку. Волосы спутаны, ох и больно будет потом чесать. Футболка мокрая, запах стоит — не продохнуть, но форточки открывать страшно, продует сразу же.       Разумовский поднимает голову и зрачок у него отблёскивает жёлтым.       Видеть в темноте — удел идеальных хищников. Олегу не по себе, хоть и его зрачки имеют похожий отсвет, только тёмно-оранжевый. При правильном попадании света он есть у всех альф, но Олег просто не думал, что когда-либо увидит его у Серёжи. Он совсем не был готов.       Не был готов ни к чему из этого.       Даже если бы Серёжа оказался бетой, было бы лучше.       Олег кладёт на стол учебники, листок со списком домашнего задания и булку. Он хочет что-нибудь сказать и не может придумать, как начать разговор. — Уходи, пожалуйста, — просит Серёжа, не отрывая от него настороженный болезненный взгляд.       За дверью Волков глубоко вдыхает относительно чистый воздух, проветривая лёгкие и рецепторы. Он благодарен Серёже, что тот попросил его уйти. И он злится на него за это.       Всё должно было быть не так.       Это рушит всё. Рушит его надежды на будущее. Сережа-альфа? Нет, никто и подумать не мог: Серёжа, рыжик, обожающий свои рисунки и книжки? Тихий и замкнутый?       Он должен был стать его парой.       Проходит четыре дня, запах гона выветривается с Серёжи, смывается с его кожи и волос, но запах альфы, его новый запах, конечно же, остаётся. Он не такой острый и горький, каким показался Волкову сначала. Его запах всё ещё чуть тяжеловатый, и даже горчит, чем-то напоминая тот облепиховый компот, который появляется у них в столовке в конце лета. Олега, наверное, единственного из группы не заставляют его пить насильно — он без лишних препираний выпивает стакан в три-четыре глотка и только потом морщится. Сахара туда страшно жалеют, а всё польза-польза.       Олег думает его сторониться (хочется дать себе время привыкнуть и всё обдумать), пока не замечает, что Разумовский начинает сторониться его первым. Его молчание и угрюмый вид выводят из себя.       Он злится. Злится на него. Не так, как бывало раньше, совсем по-новому.       Хочется всё выяснить открыто, хочется встряхнуть Разумовского, потребовать объяснений его замкнутости, нежелания делиться переживаниями даже с лучшим другом, с кем раньше делил всё. Хочется зарычать ему в лицо. Хочется…       Волков трясёт головой, отгоняя дурные мысли. Он не должен даже думать о том, чтобы повести себя подобным образом с лучшим другом. Он чувствует себя так, потому что они не поговорили.       Серёжа ощущается теперь как какой-то другой незнакомый человек. Альфа, от которого Олег не знает, чего ожидать, и при этом находится в непосредственной близости от него — спит на соседней койке, на всех уроках сидит за одной партой. Слишком много контакта, слишком они срослись.       Тем временем со всеми остальными у Серёжи отношения условно были выяснены: за его спиной начали зло шутить и шептаться, потому что Разумовский как был со странностями, так и остался, продолжая вести себя совсем не как альфа. Но в лицо ничего сказать не решались, вон, у Васильева было подозрение на сломанную челюсть, а синяк долго красовался на лице.       Ещё пока у Серёжи был гон, Олег подстерёг Мишу и пообещал жизни не давать, если попробует ответить Серёже. Васильев бы такой ультиматум просто так не стерпел, особенно от него — Олег всё-таки был поменьше, только вот отчаянный страшно, и за своего Серого всегда лез в драку, не думая о последствиях. А Васильев будущий спортсмен и у учителей на хорошем счету был, ему-то зачем репутацию портить? Больно надо.       В общем, со всеми всё было понятно.       Но не с Олегом.       Олег дулся-дулся. А потом просто зажал Разумовского вечером в туалете, как те самые утырки, которые его обычно и доставали. Просто поставил руки на косяки дверного проёма, не давая выйти, и всё.       Любой бы альфа на такие откровенно агрессивные действия зарычал или хотя бы оскалился. Любой неслабый альфа, а Разумовский, чтобы про него ни говорили, хиляком не был. Судя по запаху и вовсе мог оказаться серьёзным противником.       Но Серёжа молчал, упрямо сжимая губы, и смотрел на него тем самым пристальным взглядом, от которого становилось не по себе. Олег этот взгляд не любил — он означал, что Серёжа очень нервничает, а Олег не любил, когда Серёжа нервничал. — Просто поговорим, — Олег предложил спокойно и даже с толикой заботы в голосе. — Так ты теперь хочешь со мной разговаривать? — зло прошипел Разумовский.  — Я и раньше хотел, это ты отмалчивался всю неделю. — Я вижу, как ты на меня смотришь.       Олега обожгло неприятное чувство. Неужели Серёжа замечал все эти его взгляды, как он смотрел на его волосы или руки, как мечтал об их будущем доме, их семье? Всё то, что сейчас можно было смело поднимать на смех? — Ты будто прикидываешь, опасный ли я соперник. Где в иерархии нашей искусственно слепленной детдомовской стаи я нахожусь, кто сверху и кто подо мной. И ты прикидываешь, не выше ли я, чем ты. — Серый, слушай. — Это ты слушай, — Серёжа наконец обнажает зубы: два белых резца, на конце острые, как иглы, которые могут вспороть артерии на его шее в одну секунду.       Олег думал, что у Серёжи они на всю жизнь останутся маленькими, омежьими. Сейчас во рту у того настоящие клыки, не хуже чем у Волкова. Не могли же они вырасти за неделю, неужели он просто не замечал? — Мне надоело смотреть, как ты принюхиваешься и морщись нос! Я думал, мы друзья, что альфа-омега-бета — для нас двоих это не важно, это ничего не значит! Но уж прости, что я оказался не омежкой, как все думали. Я тоже не счастлив, Олег, представь себе!       Олегу тяжело всё это слышать, во многом ещё и потому, как именно Серёжа всё это говорит: надломленно, с затаённой обидой. Потому что думает, что его предали. — Можешь за мной больше не таскаться, как выяснилось, мне твоя защита не нужна, так что не чувствуй себя обязанным. Ты и не был никогда.       Как бы там Волков не представлял себе этот разговор, сейчас он не мог придумать, что сказать. В любом случае, он всегда был плох в словах и хорош в действиях.       Решение принимается мгновенно — он отворачивается, подставляя шею.       Они оба замирают.       Это не то же самое, что сдаться в шуточной игре. Олег перед ним открыт, сам, по своей воле подставляя уязвимое место. И делает это потому, что хочет показать, как их дружба ему важна.       Серёжа шагает ближе, и Олег чувствует на себе его зубы.       У него широко распахиваются глаза. Он не думал, совсем не думал, что Серёжа выберет его укусить. Вернее, это не совсем укус — никакой боли, Серёжа просто держит его кожу зубами, не прокусывая. Демонстрирует, что при желании может перегрызть ему глотку.       Инстинкты от этого вопят. Ощущение чужих зубов на шее сковывает, не давая даже нормально дышать. Тело у застывшего Олега напряжено как струна, только кончики пальцев подрагивают.       Серёжа вдруг разжимает зубы и в пару быстрых движений зализывает место недоукуса. Олег не сдерживает шокированного полувздоха-полустона.       Серёжа отстраняется, смотрит на него пристально. Взгляд синий, колючий. Олег в абсолютной растерянности, а потому тупо пялится в ответ, будто видит своего друга впервые. Серёжа окидывает его взглядом с ног до головы, а потом почти отпихивает плечом с дороги. Но в момент, когда они ближе всего, он намеренно замедляется и проводит челюстью по его голому плечу, оставляя запахом метку.       Кажется, воспитатели запретили им так делать. Даже братьям и сестрам, потому что детей с метками не берут на усыновление — всё это бессознательно, просто они ощущаются уже чьими-то.       Олег смотрит ему вслед. Ему нужно ещё какое-то время, чтобы прийти в себя. Метка на плече раздражает рецепторы и ощущается как принадлежность.       Кажется, то, что произошло, можно считать за примирение. ★★★