Мертвецы спасают затонувшее судно

Море уходит вспять

Catharsis (slowed & reverb) — Aether

Чонгук вспоминал свою собаку. Щенок жуткого бурого цвета, будто искупанный в неотмываемой грязи, настиг мальчика на площади. Чонгуку было девять, он разглядывал витрину магазина, а точнее — ярко-желтые ботинки, такие лучистые и дружелюбные. И тут ощутил, как к собственному стоптанному кроссовку прижимается дрожащее существо. Чонгук взял собачку на руки и поднес к стеклу. — Нравится? Щенок задорно тявкнул. Так они и нашли общий язык. Интересно, как он сейчас — щенок по имени Лорд? Пока тянулись те дни, что Чонгук провел рядом с ребятами, всячески пытающимися отвлечь мальчика от угрюмости, мысли о потерянном друге то мучили, то утешали, и он поочередно поддавался им, радовался своей нынешней близости к понимаю смерти, а с меньшей радостью пытался сопротивляться воспоминаниям, что было столь же бесплодно и бессмысленно, как попытка убедить себя в кислоте сахара. Но потом Чонгук понял. Друга потерять нельзя. И даже если физически его больше не существует, то духовно они с Джексоном всегда вместе, готовы спорить о том, кто первый увидел добычу или кто из них лучше стреляет из винтовки. И, наверное, Чону стало чуточку лучше. Он приободрился, иногда даже улыбался, возобновил беседы с ребятами, правда, уже не так горячо спорил и говорил спокойно, рассудительно. Раньше повышал голос, краснел и задыхался от возмущения, если кто-то не верил в правдивость его рассказа или не соглашался с точкой зрения. Приснился Тэхен. В последнее время Ким в снах Чонгука говорил всё меньше и меньше, иногда мелькал среди невнятных образов, улыбался и зачем-то подзывал к себе жестом руки. В этот раз он сказал одно слово — «Гуки». Мальчик проснулся. И ужаснулся. Тэхен крикнул не просто «Гуки», а «Гук-и-и», — и было что-то такое дружественное, родное, знакомое и интимное в том, как он растянул последнюю гласную — это разом сорвало Чонгука с жесткого покрывала, разложенного на покрывшейся инеем земле, мальчика унесло в детство, ведь и дома, а потом — и в старшей школе его все называли «Гук-и-и», уменьшительно-ласкательно, тепло и мягко. Мальчика на той фотографии, которую Чон хотел Тэхену показать, звали Гуки. Жаль, что «Гуки» сейчас немного вытиснился Чон Чонгуком, потерявшим друга и видевшим множество жестоких смертей. — Как ты, Чонгук? — подсел к задумавшемуся мальчику Бентли. Раньше морщинки в уголках глаз и на лбу Бентли были не особо заметны, ведь он еще совсем молод. Но теперь они прочно укоренились, и казалось, что юноша никогда не сможет разомкнуть брови, чтобы лицо не смотрелось таким суровым. — Скоро приду в себя. Я, знаешь, хочу извиниться за то, что вам приходится так таскаться со мной. Не хочу быть обузой. Но Джексон… не могу его забыть. Всё, что мы делали вместе. Я так привык, что он любил будить меня на рассвете, даже если я ворчал, и показывать розовое небо. Тебе не холодно в свитере, да ветровке? — Не холодно. Я вот тебе еще одеяло принес, выторговал у другой группы. — Что предложил? — Мясо. — Господи, Бентли! — Нам не нужно мерзнуть! Никак нельзя заболевать, потому что останавливаться просто немыслимо, ты сам знаешь. Так что приходится жертвовать едой. Я обсудил всё с Аланом, так что не волнуйся, решение было коллективным. — Я не участвовал в его принятии. — Ты уже давно ни в чем не участвуешь, Чонгук. Поэтому мы и не… — Это упрек? — Послушай, малыш. — Я уже не малыш, Бентли! — с необычайной яростью и отчаянием Чонгук взглянул на друга так, что тот обомлел. Открыл и закрыл рот. Они и не заметили, как малыш повзрослел. — У тебя снег в волосах, не вертись, Чонгук! Ладно, тогда поменяем прозвище. Как хочешь, чтобы мы тебя называли, м? Чонгук. — Да, это не снег, Бентли. — Какого… — Зови меня по имени. Мне больше не нужны прозвища. — Они тут у всех есть. Юмор необходим даже здесь, парень, так что не выделывайся. — У меня уже седина пробивается. Ты когда-нибудь слышал, чтобы у старика было прозвище типа "Чудик" или "Тюфяк"? — Моего деда все звали Богатырь, например. — Ох, перестань. — Тебе необязательно становиться взрослым, Чонгук. Я знаю, тебе, может, очень хочется. Особенно после того, что ты видел. Но не делай это нарочно. Не успеешь оглянуться, а тебе уже двадцать шесть. — Я думал, ты младше. — Вот видишь. В этом и смысл. — Мне хочется домой, — застенчиво вдруг сказал мальчик, уткнувшись в ворот куртки. — А фотографии семьи я сжег. Я просто дурачина. — Эмоции, Чонгук. Просто не давай им волю. — Но тогда как мне оставаться ребенком? Ведь подростки и дети тем и славятся, что слишком эмоциональны. — Не всегда, далеко не всегда. Просто постарайся больше так не делать, ладно? Обратные могут начать атаку, если заметят дым… Мы скоро выдвигаемся. Так что собирайся. Как только Чонгук откинул одеяло, холод пробрал его до костей, но он, как и всегда, проигнорировал мороз, складывая то, ради чего Бентли пожертвовал едой. Продвигались они стремительно, следя за счетчиками на своих устройствах. Каждый знал, что это бессмысленно, потому что постоянные остановки или стрельба врагов откладывают их приход к финишу, следовательно, высчитать примерное количество дней до достижения цели не получится. Холод пробуждал голод, но ребята упрямо переставляли ноги, каждый раз утопая в снегу. Из ртов струился пар, губы посинели, а зубы стучали друг о друга. Непрекращающееся движение позволяло хоть немного согреться, а на местности, не так сильно покрытой снегом, они даже бежали трусцой. Постоянный стресс, испытываемый организмом, то напряжение, что сквозило в воздухе из-за вездесуще подстерегающей опасности, сказывались на здоровье. Но молодость позволяла жить, передвигаться и не падать духом.

Mozart. Piano Concerto N 23. Adagio. — Christoph Eschenbach

Прошло еще несколько дней. Обратные атаковали где-то совсем рядом, однако ребятам повезло не получить пулю в висок. Правда, одно из сражений было слишком нечестным — Избранные запаслись гранатами и винтовками, встали в ряд на расстоянии примерно с километр и принялись стрелять как-то слепо, не целясь, будто зная, что все равно победят в этой схватке. Чонгуку, не успевшему вовремя забежать за дерево или другое ограждение, пришлось рухнуть на снег, чтобы в него не попала пуля. Он отполз подальше, чтобы не оказаться в радиусе попадания гранаты, ибо несколько Избранных были совсем рядом, буквально в тридцати метрах от бойцов, и пускали осколочные и танковые очень уверенно, туда, где скопилось побольше воинов. Чонгук полз по снегу, его нижняя часть лица онемела и болела от холода, который ощущался даже во рту — кажется, вместе с воздухом мальчик случайно втянул немного снега, который таял и превращался в ледяную воду. Чон сплюнул несколько раз, смог, наконец, спрятаться за кустом и широким стволом дерева. Справа от себя он увидел винтовку. Чонгук поклялся себе не убивать. «Договор есть договор», — вспомнил свои слова мальчик. «Не знаю, как остальные, но я лучше умру, чем кого-то раню. Я не хочу с помощью убийств осуществить свою мечту, а потом понимать, что я получил всё только благодаря…» Чонгук поклялся себе никого не ранить. А потом вспомнил окровавленное лицо Джексона, свою рану в брюшной полости, многочисленные ушибы, порезы его друзей, полученные в результате атак Обратных. Внутри кипела ненависть. Винтовка, кем-то брошенная, так и тянулась в руки к мальчику, будто была Лордом — доверчивым и дружелюбным псом, готовым защитить хозяина от любой угрозы. Чонгук поклялся. Он помнит, в чем. Ему страшно. Он ощущает, как в животе бурлит, пылает, брызжет кислотой: все органы разгорячились, кровь маячила по юному истерзанному телу с небывалой силой, а в голове настойчиво звучало: «Возьми и покончи с этим. Всего несколько выстрелов, и ты спасешь других. Давай же, мальчик, сделай это». Чонгук сопротивлялся. Он зажмурился, хоть знал, что во время стрельбы никогда нельзя закрывать глаза, потому что Обратный мог неожиданно, воспользовавшись шумом и паникой, пробраться ближе и ударить в упор. Чонгук вдруг понял, насколько он устал. От бессонных ночей, кошмаров, бесконечного ужаса и страха. Он устал настолько, что мог прямо сейчас заснуть под дикий гул взрывов и выстрелов. Мальчик даже не заметил, как от особенно громкого взрыва отказал слух и послышался писк, как от назойливого комара. Стало тихо. Мертвенно тихо. Такой пустоты и умиротворения мальчик не чувствовал уже очень давно. Чонгук с легкой улыбкой потянулся за винтовкой. Чонгук улыбался, потому что в голове вновь заиграл Рара.

Морис Равель — Павана усопшей инфанте (оркестровая версия)

Под мелодию «Паваны усопшей инфанте» мальчик нацелился на Обратного, сидевшего за ограждением и метавшего гранаты. Подобравшись поближе, Чонгук лег на снег, протиснул дуло сквозь сухие безлиственные ветки кустарника, прицелился прямо в висок врагу и нажал на курок. Тут же спрятался за дерево, громко и долго выдохнув. Затем отбросил винтовку и лихорадочно пополз вперед, зная, что его отступление скажется на счетчике километров и отсрочит его приход к финишу. Чонгуку крупно повезло, потому что в то место, откуда он стрелял, замешкавшись, но через минуту пустили гранату, но тело и разум, желавшие выжить любой ценой, несли его вперед, все дальше и дальше от себя прошлого, приближающего к себе неизведанному. Осмелев, бойцы напролом пошли на Обратных, убивая и с расстояния, и во время ближнего боя. Схватка через некоторое время прекратилась и завершилась победой бойцов, а оставшихся Обратных добивали яростно, даже осознавая, что они мертвы. Но этого Чонгук не видел. Перед глазами очень медленно с виска врага лилась кровь. Снова и снова, будто барахливший механизм, мозг прокручивал этот момент, чтобы мальчик ощутил вину и то, что он нарушил свою же клятву. Но Чон Чонгук ничего не чувствовал. Он не помнит, как нашел остальных, слава Богам, сумевших выжить. У Бентли была серьезная травма ноги, а Алан держался за простреленное плечо. Чудика нашли дальше, дрожащего, всего в крови, но без особых повреждений — видимо, такая раскраска ему досталась от другого раненого. — Чонгук, ты весь бледный. Что-то случилось? — Глянь, на нем даже царапинки нет, — зло процедил Бентли. Он надеялся, что нога не начнет гнить, и ее еще можно спасти; что он не умрет от потери крови и прочих прелестей. Чудик уже обрабатывал рану: оттащив Бентли с открытого участка земли, он бинтовал, туго затягивая. — Это всё потому, что над ним ходатайствует Колин. Всегда легче под крылом Бога, да, малыш? — Не принимай близко к сердцу, Чон, — предупредил Чудик, вытирая пот со лба. — Вы ведь все так думаете. Не скрывайте. Колин, признайся, что это благодаря тебе я еще здесь, живой и здоровый. — Со «здоровым» я не соглашусь. И по правилам Боги не имеют права вмешиваться и защищать жизнь своих клиентов, поэтому мой ответ — нет. Чонгуку просто везет. Он ловкий и быстрый, уворачивается и атакует вовремя. Алан хорошо его обучил. — Тогда где наши Боги? Мы тоже клиенты, — Алан серьезно взглянул на Колина, морщась оттого, насколько туго затягивал Чудик его плечо. Пулю вытащили обработанным пинцетом, благо, смогли обменять дубленку на новые медицинские принадлежности в их аптечке. — Не могу ответить на этот вопрос, — ответил Колин, взглянув в серое небо. Пошел снег.

I See Nothing But Eternity (The End) — Tatiana Lisovskaya

Следующие события у Чонгука в памяти затуманены и проскальзывают нечеткими звуками и изображениями. Он внезапно обнаруживает себя в чистом поле, нетронутом, как казалось, человеком. Снег так спокойно и тихо спал на земле, что не хотелось его тревожить. Чонгук обернулся. Друзья сгруппировались вокруг костра и грелись, Бентли лежал, не имея возможности двинуться — ногу он не чувствовал. Ребята были заняты тем, чтобы согреться и отдохнуть после битвы; над костром висел котелок с безвкусной жижи из растопленного снега, какой-то растительности, выкопанной из-под слоя снежинок, и мяса лося, которого подстрелил Чонгук — единственный, кто чувствовал себя более-менее здоровым и не ощущал дрожи в руках, не позволяющей попасть в цель. Чонгук начал шагать. Сначала медленно, будто прогуливался, но потом всё быстрее и быстрее, не заметив, как бежит. Хотелось кричать, рвать и метать, но мальчик споткнулся, уткнувшись в землю, поднялся вновь и побежал быстрее, улыбаясь от сквозившего в ушах ветра и ощущения полной свободы. Вот-вот должно было что-то произойти, Чон всё ждал, бежал к этому чему-то навстречу. Чтобы ускорить приближение неминуемого, он закричал. Закричал пронзительно, четко произнося на английском, что он здесь, открытый, беззащитный, что в него уже можно стрелять, он совсем не сопротивляется, и только рад будет покончить со всем здесь и сейчас, на снегу, в этом бескрайнем поле, которое очень похоже на море. Только бесцветное, сероватое, хмурое, спящее. Чонгук раскрыл руки, словно они должны стать крыльями, он знал, что взлетит неимоверно высоко и стремительно, окунется в воздух и поплывет, став частью бесконечного, бездонного, а главное — теплого.

Море уходит вспять Море уходит спать