Мертвецы спасают затонувшее судно

Insomniac — Memo Boy feat. Chakra Efendi

Чон комкал руками прозрачную колючую занавеску, кусал губы и смотрел в пол. Потом, как в детстве, завернулся в нее, как заворачивают ковер в узкий рулон. Чонгук услышал знакомые шаги — так стучали только ботинки Тэхена, потому что остальные его знакомые предпочитали ходить в кроссовках — и принялся лихорадочно выпутываться из гребаной занавески. Тэ зашел за журналом для класса, Чонгук ждал в этом предбаннике директора, чтобы обсудить его впечатление от новой школы. Ботинки остановились. Чон, наконец, выпутался и стоял, весь взъерошенный, словно птенец. Тэхен с недоумением и легкой насмешкой взглянул на него, тепло улыбнувшись, и вдруг начал подходить к мальчику, а тот сжался весь, даже зажмурился. Но Тэхен всего лишь прошел к шкафу с журналами. А чонгук подумал. Зачем же скрывать то, о чем он подумал? Мальчик представил, как Тэхен своими теплыми, даже горячими пальцами поднимает его подбородок и мягко целует. Целомудренно, не грубо, как мама прикасается губами к щеке перед сном и говорит: «Спокойной ночи!» А ночь у Чонгука будет беспокойная, иногда слезная, иногда с приглушенными быстрыми вдохами-выдохами и порочными мыслями. Потому что показалось, что после пускания мыльных пузырей из того, что Ким называл «очко», они приятели. Даже не друзья, но все же больше, чем одноклассники. Но только показалось. Тэхен ушел, оставив после себя шлейф одеколона. Обычно этот резкий, но такой мужественный аромат Чонгука раздражал, но теперь вот притянул, возбудил желание вдохнуть ближе, глубже. Мальчику стало дурно. И приход директора пришелся как нельзя кстати. — Здравствуй, Чонгук, — дружелюбно произнес мужчина, а Чон утонул в мягком кожанном кресле. Чонгук смотрел на директора с какой-то… тоской. Будто он старше, чем есть на самом деле. Этот серьезный, устремленный прямо на него взгляд не содержал в себе насмешки, того азартного огонька, который часто можно наблюдать в глазах подростков. не было высокомерия или чрезмерной уверенности в себе. Чонгук спокойно смотрел. Ему не нужно было ничего доказывать. Не было надобности показывать, насколько он «крут», умен, хорош. — Тебя все устраивает? Учителя, одноклассники? Если с кем-то из них успел возникнуть конфликт, то знай, что всегда можешь сразу обращаться ко мне. — Все в полном порядке, Пак-саджаним. «Еще больше я был бы благодарен, если бы сидел на задних партах класса, чтобы разглядывать затылок Тэхена, не сидеть на второй парте первого ряда, пока Ким где-то сзади, вне досягаемости, будто его… вовсе нет. Словно я его выдумал». — Что ж, тогда я хотел бы попросить тебя об услуге. Колин не слушает наставления и грубит учителям. Думаю, ты сам все слышал. Обычно мы не обращаем внимание на подобные подростковые выходки, но твой друг зашел слишком далеко. Я понимаю, он, возможно, необычайно проницателен, но с таким равнодушием вдруг сказать учителю по физике, что тот одинокий, ведь его бросила жена, невообразимо. Никакой ученик не должен так вести себя с преподавателем. Даже если он узнал о личных проблемах. Именно эти слова я сказал Колину, но он начал и мне рассказывать… обо всем, что заметил. Поэтому, ты не мог бы... поговорить с ним? Возможно, к другу и ровеснику он прислушается. Скажи, что если он не прекратит, то нам придется отстранить его от учебы, что плохо скажется на его личном деле для университета, — голос директора звучал как-то глухо. Он устал. Правда устал от постоянных жалоб преподавателей, которые не привыкли к отсутствию уважения со стороны учеников. Ему хотелось заварить лапшу, нажать на полустертую кнопку включения на пульте от барахлящего телевизора и посмотреть глупую дораму, которая начинается в 21:00 и заканчивается ровно в полночь. Он обычно приходит на четверть второй серии. Тупо смотрит в телевизор. Тупо жует лапшу. Тупо вздыхает. И ощущает себя глупым. Очень глупым. Разве это все, что ему нужно? Почему не хочется позволить себе больше? — Не думаю, что он ко мне прислушается. Но все равно обязательно постараюсь выполнить Вашу просьбу, Пак-саджаним. Чонгук вышел из кабинета директора и вздохнул. Кто ж знал, что от Бога столько неприятностей?

Piramidebi — Mgzavrebi

— Ну да, я сказал ему, что они с физиком очень похожи, потому что сам директор тоже разведен и брошен всеми. Это же правда. — Так нельзя делать. — Почему? Ложь — грех. — Перестань. Это не правда, а желание продемонстрировать собственное превосходство. Да, ты уже давно научился понимать людей и видеть их насквозь, но они и так знают правду. Зачем тебе ее снова повторять? — Потому что эти напыщенные чиновники считают себя умнее всех. И что «дети» не способны видеть элементарное. Так, ты лучше скажи — что там с Тэхеном. Вы во время поездки друг от друга не отлипали! — Ты же сам сказал, что ложь — грех. К тому же, раз такой умный, то уже давно все знаешь. — Хочется из твоих уст услышать. — Что ж. Я не знаю, что это было. — А я знаю. Его друг просто не поехал. Вот Тэхен к тебе и привязался. Не смотри так на меня. Это правда. — Не сомневаюсь. Но я бы предпочел... иногда не знать истины, Колин. — Лучше скажи, что чувствуешь к нему. Не поменялось ли что-то, когда его увидел, м? Лично ведь совсем другое. — Моя привязанность к Тэхену, мое желание быть рядом с ним, даже когда я видел, что он не отвечает взаимностью, вышли из-под контроля: собственные чувства кажутся мне гигантским раздувшимся грибом, неуклюжим, уродливым, который всё никак не исчезает, но растет и скоро взорвется внутри меня. Я хотел тебе рассказать. Той ночью, когда… ну ты знаешь, тогда я над тобой спал. Мне жаль, что ты это слышал, прости, я совсем отключился от реальности. В общем, обычно я старался никогда не смотреть на него впрямую, но когда Тэхен пускал пузыри, он вдруг резко повернулся ко мне и пустил следующий мне в лицо. Он удерживал мой удивленный взгляд, и мне хотелось, чтобы он его удерживал, потому что тем самым он как бы отдавал приказ не отворачиваться, ведь смотришь в ответ — и уже не сбежать, не скрыться, потому что тебя приглашают смотреть, связь уже не разорвешь, а отвернешься — и она разорвется, и именно в этот миг я и понял, что все это время тосковал по его глазам, не по рукам, не по голосу, не по коленям и даже не по его дружбе, любви, но по одним только глазам, мне хотелось, чтобы так, как сейчас, он смотрел на меня всегда, потому что это было невероятно прекрасно. А потом вдруг оборвалось всё, Тэхен отвернулся и больше никогда так на меня не смотрел. — Испытывал. — Что? — Я думаю, он тебя испытывал. Проверял, что с тобой происходит. Он же не дурак, все понимает. — Нет, Колин, ты хочешь сказать… — Просто больше не смотри на него пристально. Это жутко, когда так пялятся. Конечно Тэхен был напуган и поэтому пытался понять причину такого внимания! — Черт. Колин. Но я это сдерживать просто не в состоянии. — Чему тебя Алан учил, тряпка! Сдерживать эмоции, а не выплескивать наружу. Это никому не нужно, только отстраняет. Поэтому скрепи зубами, но не позволяй даже смотреть в сторону Тэхена. Иначе весь план по завоеванию его сердца пойдет под откос. — Говоришь, как какой-то герой из фильма. — Это комплимент? — Больше не сыпь на учителей своей правдой. Это никому не нужно. Будь поскромнее, а то твои слова о сдерживании эмоций не вяжутся с поступками. — Эй, ты только что упрекнул Бога? Чонгук пожал плечами и сел за свою парту в ожидании звонка на урок.

🌊🌊🌊

adore you 'sad' version — harry styles

Несмотря на небольшой промежуток времени, что юноша провел на войне, Чонгук безумно отвык от школы, домашних заданий и той простоты, что звучала в каждом слове преподавателей. То, чему его учил Алан, кардинально отличалось от изучаемого на уроках. Какие там логарифмы, формулы или даты по истории, которые можно зазубрить, если существуют классификации орудий, способы обхитрить противника в ближнем бою, различные детали, которые должен знать каждый солдат, чтобы мигом оценить уровень опасности в определенный момент? Но Чон старался не показывать неуважение к учителям и демонстративно зевать на уроках, как это делал Колин. Больше всего Богу нравилось спорить с преподавателем по истории и литературе. «Ты даже не кореец!» — слышал Колин в свой адрес, когда возражал на восторженные восклицания сонсэнима насчет гениальности хода одного из корейских полководцев. «Это не значит, что я не сумею трезво оценить события согласно изученным деталям», — да, ему нравилось создавать перегруженные предложения, как бы показывая, насколько хорошо он знает язык. На самом деле, Колин всего лишь Бог, который выучил все языки от скуки. А Чонгуку нравилось, когда просто. Без угрозы жизни и здоровью. Знаешь, что, если не выучишь материал к уроку, тебя не заставят приседать или подтягиваться на ветке ледяного дерева, как часто приходилось, если нарушил одно из заданных Аланом правил. Поэтому юноша с удовольствием готовился к предметам, делал презентации и доклады, активничал в школьной жизни, вскоре получив одобрение от директора. Колина Чонгук, конечно, не присмирил. Бог сам знает, как поступать, поэтому, когда наскучило, он просто перестал грубить и поддразнивать. Друзей из класса у Колина не было — каждый, кто собирался хоть немного наладить отношения, получал в свой адрес дерзкую критику: якобы слишком глупый, несуразный, скучный. Богу вообще постоянно было скучно. Тогда он, словно дитя, маялся и отвлекал Чонгука, приходил в его маленькую квартирку на небольшом возвышении, помогал с уборкой, походами за продуктами. Поэтому часто бывало, что Чон, вернувшись с подработки, заставал Колина на своей кухне, готовящим и насвистывающим реквием Моцарта. — …просто решил оказаться здесь, потому что не понимаю вашу культуру совершенно. Мне нужно расслабиться, и ничто не действует так расслабляюще, как место, где ты никого не понимаешь, и никто не понимает тебя, — заключил Колин, дожевавыя лапшу.

Le jardin féerique from Ma mère l'Oye — Valeria Szervánszky, Ronald Cavaye

Чонгук ему не ответил, потому что больше сосредоточился на мытье посуды, нежели на божеской болтовне. Тускловатый свет теплой лампы посередине комнатки освещал немного курчавую макушку Колина, пока тот, набив щеки, разглядывал принесенные юношей листовки с акцией на две пиццы по цене одной. Колин любил повторять слова Шатобриана: «Если бы я мог еще верить в счастие, я бы искал его в монотонности житейских привычек». Вот и опять он произнес эту поднадоевшую Чонгуку фразу, видимо, пытаясь донести, что Богов даже вкусная еда не способна порадовать. Юноша развернулся, чтобы забрать у Колина грязную тарелку, но мужчина вдруг подскочил, схватил Чона за плечи и начал: — Но девушка цветка — увы! — Не углядела средь травы, Поник наш цветик кроткий, — за этими строками последовал удар в грудь. — …Но, увядая, все твердил: «Как счастлив я, что смерть испил», — еще удар. — «У ног, у ног, У милых ног ее», — последний толчок ощутился больнее. Именно так Колин любил вколачивать в Чонгука поэзию. В таком круговороте и регулярных толчках в грудь юноша бултыхался месяц; подработка ему нравилась, странный друг Колина относился к Чону холодно, но уважительно. Будучи официантом, Чонгук часто за свое исключительно милое детсковатое лицо получал чаевые, которые обычно тратил на молочный улун в кафе неподалеку под названием «Good day», либо дарил своему почти постоянному жителю наклейки с милыми кактусами, которые Колин расклеил над раковиной юноши. Кактусы и Бог в возрасте ста тридцати лет — вот кто были соседями Чона и спасали от ночных кошмаров. А они снились беспрерывно, мешая юноше спать. Но многие приятные события рутины позволяли Чонгуку не сойти с ума совершенно, даже при условии, что его абсолютно нестойкий к потрясениям разум порядком дал трещину. К примеру, как-то Колин прислал ему голосовое сообщение в одном из корейских мессенджеров, создав подобие аудиокниги. Читал Бог, безусловно, суровую поэзию, «громовую», как сам ее называл. Пьеса вся серьезная, сдержанная, а у Колина голос вдруг становился нежный-нежный, как у девы, и на заднем плане у него периодически мяукала кошка — опять забрался на какую-то свалку, чтобы отыскать нечто дельное, а потом сделать из этого шедевр современной науки. Слушать было особенно атмосферно во время ссоры лорда-протектора Хэмфри Глостера с епископом Уинчестерским. «Твоя жена горда, ее боишься/Ты больше бога и духовных лиц. Мяу…» Чонгук смеялся долго и всей душой после очередного: «Эй, замолчи, проклятое животное!.. Не говори о духе, — плоть ты любишь…»

Rêverie — Rebecca Arons

Особым событием в начале июня* стала неожиданная встреча с матерью. Как оказалось, она работала в собственной пекарне, чем-то похожей на ту, которая находилась в родном мире Чона. Ничего не подозревая, юноша веселым, предвкушающим скорое удовольствие от пышной булочки, которой так не хватало на войне, бодрым шагом зашел в душное, жаркое помещение. У прилавка еще никого не было — он заметил промелькнувшую шапочку повара, наверное, ушедшего за порцией только приготовившейся сдобы. Поэтому Чонгук немного поразглядывал интерьер заведения, которое посоветовал Колин, затем посмотрел на аппетитный ассортимент витрины, дожидаясь пекаря, чтобы спросить совет. Конечно, все мысли мигом вылетели из головы, когда владельцем забавной темно-фиолетовой шапочки оказалась мать. Чонгук впал в ступор, как тогда, при первом взгляде на Тэхёна, широко раскрыл глаза и задержал дыхание. Женщина, не знающая о том, что лохматый юноша в мятой школьной форме, с маленьким шрамом на щеке, который всё не давал Чону покоя — вдруг, Киму станет противно от такого уродливого следа на лице? — является ее сыном в другом мире. Поэтому женщина осторожно спросила: «Вам что-нибудь подсказать?» Чонгук сглотнул. Сделал глубокий вдох. Отлепил глаза от лица матери, уткнувшись ими в первую попавшуюся слойку и показав пальцем. Тоска пробила до костей, сердце трепыхалось, рвалось, заставляло броситься на шею к маме. Но, как и тогда в классе при виде спокойно сидящего за своей партой Тэхена, Чон проигнорировал бешеный зов птички. «Эмоции делают тебя слабым, Чонгук, помни это», — повторял Алан каждый раз, когда мальчик утирал слезы после очередного ушиба. Но вот он стоял здесь, посреди душной пекарни, дергал ногой, кусал нижнюю губу, дрожащей рукой схватил протянутый пакет. Вновь стал мальчиком, ребенком. Знал бы Чон, какие голые у него стали глаза. Оплатив, Чонгук молча вышел из пекарни, комкая пакет со сладостью и сильно-сильно хмуря брови, лишь бы не заплакать. Уж перед кем, но перед мамой он не имел права проявлять слабость. — Ты всё знал! — первое, что зло выкрикивает Чон Колину, зайдя в квартиру. — Я всё знаю, — гордо произнес Бог, увернувшись от брошенного в него пакета с булочкой. Чонгук остервенело, быстро, даже не разувшись, впечатал свой кулак Колину в челюсть. «Не впервой, уже проходили», — скучающе подумал Бог, схватив юношу за руку, намеревавшуюся повторить удар, но точнее. — Угомонись. — Ты знал, что она здесь, но ничего не сказал! Подонок! — Это не она, гений. Надеюсь, ты не начал читать проповедь о том, как скучал по ней? Было бы неловко… — Заткнись! И как тебе верить после этого? — Если помнишь, мальчик, я никогда не давал обещаний. Особенно не говорил, что отчитаюсь обо всех деталях этого мира. — Я тебя ненавижу. — Ох, правда? — Правда! — Сожалею. — Нифига ты не сожалеешь! — Убери клыки, ребенок. Разве не замечательно, что ты можешь знать о ее благополучии? — Но она же... не моя. — В этом и суть, ребенок. — Хватит называть меня так, я уже давно взрослый! — Знал бы ты, как это сейчас по-детски прозвучало. Нормальный взрослый только обрадовался бы, услышав такое. — Колин! — Чонгук. — Хватит. — Ну что «хватит», ребенок. Я для тебя все сделал, а ты злишься. — Всё — это что? Подработка, жалкая квартирешка, Тэхён, который меня использовал от скуки, и мать, увидевшая меня в первый раз? Спасибо, я очень благодарен.

Hugging You Acoustic — Tom Rosenthal feat. Billie Marten

Колин вздохнул и погладил Чона по голове. Тот со злостью увернулся, нахмурившись. — Перестань, тебе же не хватает отца. — Какого отца? — Твоего, дурашка. — У меня нет отца. — А как же ты появился, из капусты, что ли? — Суррогатное. — Смешной ты, малец. — Возможно. С каждой репликой Чонгук всё остывал и тише говорил. Это его в себе раздражало — он вспыхивал резко, как спичка, но вскоре затухал, вот только самое обидное уже успел наговорить. Колин оставил его одного, чтобы Чон поразмыслил над произошедшим. Чонгук не размышлял, не думал. Только стянул одежду, в тысячный раз встал напротив большого зеркала и стал внимательно рассматривать каждую клеточку своего тела, которую мог увидеть. На коленке и локте красовалось по одному пунцовому синяку — каким-то волшебным образом Чон споткнулся и пролетел по земле. Коленка саднила, локоть тоже, при любом нажиме тело отзывалось болью. Мальчику от себя в который раз стало противно. Вот он какой, голый душой и телом, покрытый отвратительными метками нещадных схваток и переправ, запятнанный собственной глупостью и импульсивностью. Разве такого мог кто-то полюбить? Но если быть совсем честным, то мысль о рядом снующей в жаркой пекарне матери разливалась теплом и нежностью. Чонгук улыбнулся своему отражению. А ночью снилось, как мама гладит его по голове.