Moments library

С губ срывается протяжный вымученный стон. Серёжа переворачивается на спину и закрывает лицо ладонями, с нажимом скребёт пальцами по лбу, едва не сдирая, кажется, кожу, и несильно бьётся затылком по подушке, в надежде, что поможет хоть немного. Он ворочается уже около трёх часов; веки свинцовые и с трудом поднимаются, во всём теле дикая усталость, но сон не идёт, и колючее раздражение вместе со сбивающей с ног необходимостью поспать хоть немного скребут изнутри, заставляя скулить со смертельной обидой на весь мир. Серёжа ворочается с боку на бок, перекладывает подушку, раскрывается, укрывается, сворачивается креветкой и снова выпрямляется, раскидывает руки, подгибает ноги, поправляет одеяло, и всё это в сотне возможных комбинаций, ни одна из которых, впрочем, так и не помогает ему уснуть. Он всерьёз думает закинуться очередной банкой энергетика и пойти поработать, раз уж Морфей к нему так неблагосклонен, но продирать глаза действительно сложно, и голова тяжёлая и ни черта не варит, а ещё спина болит мерзко-противно, но в последнем виновата, скорее всего, бессонница. Серёже очень хочется, чтобы рядом был Олег. С ним всегда засыпается легко; его крепкие объятия прогоняют любые кошмары, дарят чувство необыкновенной защищённости, спокойствия, умиротворения. Рядом с ним Серёжа спит как младенец и просыпается как никогда отдохнувшим. Раньше у них была облезлая квартира на окраине Питера, одно тонкое одеяло, под которым они ютились в обнимку на прохудившемся старом матрасе, и это были, пожалуй, самые лучшие ночи в Серёжиной жизни. Теперь у него есть огромная башня, просторная спальня с панорамными окнами, большая кровать с шёлковым бельём и гордое одиночество, потому Олег ускакал на другой конец материка бегать с автоматом... В груди сдавливает противно. Серёжа переворачивается набок и поджимает ноги. — Стоит только тебе о нём подумать, и ты сразу раскисаешь, — недовольный голос раздаётся откуда-то сверху. Серёжа поднимает тоскливо-недовольный взгляд, встречаясь со сверкающими даже в темноте золотыми глазами. — Что ты тут делаешь? — он не разменивается на приветствия. — Как и всегда, пришёл вытереть твои сопли, тряпка, — голос у Птица въедливый, но вместе с тем, не презрительный. Серёжа давно привык, что вся грубость у него сугубо напускная; что Птиц на деле не злой, просто природа у него такая — вредная и колючая. — Полежишь со мной? — он отползает чуть к краю, освобождая место, и Птиц демонстративно закатывает глаза. — Изнеженный птенчик, — он беззлобно фыркает, но послушно ложится рядом. Его огромные чёрные крылья выглядят устрашающе, но Серёжа их не боится. Он и самого Птица уже давно не боится. Разглядел в свирепом оскале и страшных когтях не ужас, пришедший по его душу, а... — Только ты так и мог! — Птиц щёлкает языком, и одно его крыло накрывает подушки. Серёжа тут же укладывает на него голову. Перья у Птица такие мягкие-мягкие, и в них очень приятно зарываться лицом. Раньше казалось, что они должны быть жёсткие, острые как кинжалы. — Об этом я и говорю! Сам меня выдумал и сам же сделал из меня свой ночной кошмар! — Птиц фыркает с театральной обидой, накрывает Серёжу одеялом как когда-то в далёком детстве, и укладывает второе своё крыло поверх него. Тяжёлое, тёплое, крепкое. — Ты всегда появлялся в страшных снах и пытался меня убить, — Разумовский пожимает плечами, подбираясь поближе. От Птица веет жаром, к которому вечно мёрзнущий Серёжа тянется словно слепой котёнок. — Это ты думал, что я пытался тебя убить, — когтистые пальцы щёлкают его по лбу, после чего аккуратно подцепляют прядь волос и заправляют за ухо. — Всё, спи давай. Детское время давно кончилось. Серёжа не прячет улыбку, но прячет своё лицо в широкой груди, скрытой угольно-чёрными перьями. Выглядывает всего на секунду: — Не уходи, пожалуйста. Птиц снова закатывает глаза: — Да куда же я от тебя денусь?! В тяжёлых объятиях Разумовский засыпает почти мгновенно. Если Олег для него спокойствие и уверенность, то Птиц — пылающий огонь, в котором сгорит дотла всё, прежде чем сможет тронуть Серёжу против его воли. Птиц жёсткий, радикальный, смертельно-опасный. — Спи спокойно, — он подцепляет когтем длинную рыжую прядь и убирает с лица, чтобы не мешала. — Я прослежу, чтобы никто тебя не потревожил. Серёжа сквозь сон крепко сжимает в пальцах чёрные перья.