Moments library

— Мхм! — задушенный всхлип-стон вспарывает горячий воздух; в воздухе солёно-горький пот, шлепки кожи о кожу вульгарно громкие и болезненно-мычащие стоны-вскрики, на которые, конечно же, всем насрать. У Олега руки тяжёлые, ладони широкие, на пальцах шелушится, и подушечки жёсткие как наждак; у Серёжи кожа белёсо-серая и почти бумажная, от стальной хватки на боках-плечах-бёдрах расплываются фиолетово-чёрные гематомы, если за них схватиться — он протяжно-вымученно простонет, болезненно-натянуто сведёт лопатки и не попросит остановиться. Они вообще ни о чём друг друга больше не просят. Они трахаются как звери, голодные до крови и зрелищ; трахаются и скуривают пачку мальборо на двоих в абсолютном молчании: Олег сидя на подоконнике, Разумовский лёжа в кровати; и от дыма не видно почти ни черта. Да и кому оно надо? У Серого после жёстой долбёжки глаза как у наркомана — с широкими пластиковыми зрачками; он встаёт молча и стягивает простынь с кровати одним рывком, уходит в свою комнату, не обронив ни слова. Простынь пахнет потом и спермой, пахнет пеплом сожжённой, скуренной нежности, и Разумовский прижимает её к лицу, стоит только закрыть за собою дверь. Простынь пахнет Олегом и сухим безучастием, от горечи сердце заходится нервной истерикой, под обкусанными ногтями бордовое, липкое, металлическое. Он подходит к зеркалу, поднимает на отражение вымученный взгляд — ни одного живого места, врассыпную свежее красное и синюшно-лиловое с абрисом, складывающимся слишком уж в очертания ладоней. На шее вспоротые росчерки от ногтей — собственные, выцарапанные после оргазма, оглушившего и разорвавшего надвое. Всё тело — сплошной синяк, кровотечение нескончаемое — разбитые чувства фарфоровой крошкой и никаких слёз не хватит на дезинфекцию; сепсис и загноение, ещё немного, и закопошатся под кожей черви. Или это не так работает? Серёжа технарь, а не врач, он знает, что минус на плюс будет минус, а если ещё раз на минус!... но математика ломается под натиском и превращает плюс в степень. Серёжа проваливается всё глубже и глубже. Смотреть на себя омерзительно, на то, что от себя осталось — измождённый скелет и выцветшие обрывки-обломки-куски того, прежнего, клок тусклых волос и эмоциональная амплитуда на уровне зубочистки с сильным смещением по ординате вниз. В самую пропасть-грязь, в помойную яму, где ему и место. Там ему самое место. Душ ледяной, бьёт по синякам колючим дождём без жалости, боль глохнет за клацаньем зубов; изо рта валит пар, капли виснут на дрожащих ресницах. В рёбрах болезненное удушье, сердце бьёт в пустые лёгочные мешки, на автомате или выбить остаток дыхания? Перед глазами грудина с пятёркой уродливых шрамов, равнодушная сталь во взгляде, бьющем под дых, ладони бесцеремонные. Серый сам завалился, сам выбрался из подвала и завалился в Олегову спальню, сам оседлал и положил чужую-родную ладонь на своё бедро под прицелом угольно-чёрного пистолетного дула. Давай! Давай, стреляй! Прижался к металлу лбом, посмотрел с невысказанной мольбой, беспросветным отчаянием и мучительной безысходностью, сразу всем, связывающим по рукам и ногами крепче, чем клятвами. Сделай хоть что-нибудь! Убей меня! Только не отталкивай!... Секс не секс, ни намёка на прошлое или оттенок близости; бесчувственная механика, лицом в жёсткую стену; рывком за волосы, чтобы прогнуть поясницу; по сплюнутой влаге в тугое нутро раскалённым металлом. Ни единого слова, болезненный стон в ладонь и рассыпанные по спине и плечам синяки, подтверждения — Олег прикоснулся. Серёжа всю ночь обводит их пальцами, наслаждаясь глухой пульсацией, в которой бьётся сигнальной лампочкой — н-а-с-т-о-я-щ-и-е. Верить хочется до отчаяния. Но реальность рвётся ударом в бумажную стену, реальности с сексом не прибавляется — Олег сух и рычит хрипло, вбивается в бывшего, то загибая на стол в маленькой кухне, то вмазав в стену и распихав ноги в стороны, и всё без намёка на нежность, на аккуратность, на что-то хоть каплю теплее и ближе, чем шкурная заинтересованность. Его отстранённость — лёд, об который бьются надежды; о равнодушие Разумовский сам разлетается на осколки. У него, бесцеремонно вжатого лицом в стол-стену-постель, за закрытыми веками его Олег, другой, свой, у которого руки не ледяные и прикосновения не бьют хлыстом, у которого внутри не выстуженный холод и собирательный образ Серёжиного отчаяния-безумия. Он греет поцелуями замёрзшие Серёжины пальцы; он вырывает его из кошмаров объятиями, в которых вся их Вселенная; он смотрит в глаза как в самую суть; он целует так, словно отдаёт всю душу, до капли. — Олег... — дрожащие губы в болезненную кривую; солёная вина по исцарапанной шее. Равнодушие выбивает и без того топкую почву из-под ног, об упрямое безучастие разбивается всё, что уцелело в хитровыебанных танцах его менталки; ему так нужно соприкосновение с реальностью, а он после секса как обколотый лидокаином! — Прости меня... Колени ломаются, дно ванны жёсткое и ледяное, холод сотрясает всё тело. Зубы стучат неконтролируемо, истерика рвётся из рук, кроет с утроенной силой. Сколько он так ещё вытерпит? От холода нихрена не лучше; от холода стынет боль и вымораживает внутренности, от холода равнодушие чувствуется острее и твёрже, от холода вина на языке горче. От холода перед глазами, словно в контраст, детдом, ледяная постель и горячий Олег под боком, накрытый с головой одеялом, чтобы не увидели; зимняя набережная, и Олег, накидывающий на плечи свой вязанный тёплый шарф; выстуженный вокзал, и Олег, подхватывающий его на руки после двух лет разлуки... Лицом в ладони, как в детстве, в единственную защиту, которая осталась; от них тоже ни намёка на прошлое не осталось. Гематом будто колется, и следы чужие-родные-свои-чужие... Они всё ещё самые родные на свете, только уже никогда не будут прежними. В крови стынет ледяное и молебное: — Зачем?... — За-чем? — повторяет он снова, замирая на пороге чужой-спальни-своей-личной-пыточной. На нём простыня, пахнущая сигаретным пеплом, слезами и холодом — холод сквозит от кожи, от глаз и волос, от голоса. В хриплом шёпоте океанская стужа и боль, вместо пронзительных синих глаз воспаление и зрачки-чёрные-дыры. До Олега три шага — это целая вечность, целая пропасть, растянувшаяся между ними. У Олега взгляд острый, как лезвие, и на лице ни улыбки, ни радости, ничего. Безучастие. Серёжа разглядеть пытается хотя бы оттенок прежнего, хоть отголосок того, прошлого. Своего. — Не по... — договорить не дают, слова обрываются. Разумовский на кон ставит жизнь, больше ничего не осталось, — подходит и за руки, за руки, за руки... Сжимает жёстко, изо всех сил, скребёт обкусанными ногтями и чувствует себя утопающим. А спасение утопающих, как известно... — Про-прости меня, — губы дрожат от холода, буквы ломаются стуком зубов, пальцы впиваются и сжимают сильнее. — Прости, прости, прости... У Волкова воздух спотыкается в трахее и лёгких, Серёжа холодный как мраморная скульптура, под простынёй у него синюшные поцелуи-укусы-ласки. Не то чтобы Олег не видел всю эту цветопляску ранее. Он сам делал её ярче, чтобы почувствовать после предательства хоть что-то. — Прости меня, — Волков замирает, не дышит — дёрнуться не дают, Серёжа холодный как труп, и выглядит — в гроб краше. Олег не уверен, что сам лучше. Внутри ничего не горит и не трогает, только горсть серого пепла — сожжённой нежности. Но Серому плевать, он обнимает крепко и жмётся лицом мокрым к груди, к шрамам щекой, вздрагивает. Олега вниз тянет невероятной силой, ноги подкашиваются, и неясно, у кого сильнее, кто сдаёт? — Не бросай меня, — сиплым писком, преодолевая истерику. — Не брошу, — это всё, на что у Олега находятся силы. Объятия слабые, даже не объятия, лёгкое кольцо из рук. Серёжу жизненно необходимо согреть.