После карнавала

Так что же такое приключилось с Портосом и какие планы вынашивали друзья на этот вечер? Дело в том, что в этот день на обычных тренировках навыков фехтования, Портосу вздумалось научиться владеть левой рукой так же хорошо, как он владел правой, и он со смелостью стал отрабатывать «приемчики» рукой, вовсе неподготовленной к таким движениям. По итогу, во время одного из этих действий, Портос вывихнул запястье так, что не мог развернуть кисть в обычное положение и, страдая от боли, был вынужден обратиться к хирургу, который, отложив в сторону бритву, (поскольку был также и цирюльником и только закончил брить подбородок клиенту), тщательно осмотрел его покрасневшее запястье и двумя короткими выученными движениями вправил руку на место. В эти несколько секунд Портос от неожиданной невыносимой боли невольно взвыл одиноким, тоскливым и таким же коротким, как манипуляции хирурга, воем - потом из невыносимой боль превратилась в чуть менее невыносимую. Хирург обездвижил его руку двумя дощечками, которые тщательно обвязал пенькой, и в этом нелепом виде несчастный Портос был вынужден отправлять оставшиеся часы службы, периодически угрожающе сверкая глазами на насмешников, которые находили забаву в сравнении его несчастной руки, зажатой между досками, с крылом какой-нибудь нерадивой птицы. Изначально хирург предлагал совсем обездвижить его руку, поместив ее на перевязи на груди, но Портос на это не пошел, представляя как будут потешаться его завистники. Отчасти, чтобы сгладить неудачную тренировку Портосу, отчасти, чтобы продолжить то веселье, что было начато во время их славного обеда, отчасти, чтобы спустить сэкономленные на этом обеде деньги, друзья условились этим же вечером вновь собраться и, не обремененные служебными обязанностями и потому необходимостью знать меру и твердо стоять на ногах как минимум восемь часов, намеревались хорошо посидеть за вином, разговорами и песнями. Другими словами, мушкетеры решили покутить. Кутеж мушкетеров был обычным делом в Париже – так же, как и солдатские попойки и пьянки гвардейцев – в любое время года, в том числе и в Великий пост, который соблюдали исключительно набожные люди, хотя это и не было принято придавать огласке. Начиналось все как обычно: каждый пил как не в себя, Арамис и д'Артаньян рассказывали анекдоты из парижской жизни, Портос хохотал, Атос иногда принимая участие в беседе, которую затевали другие, но больше слушал и обращал задумчивые взгляды к Арамису, который выглядел чересчур изящным на фоне общего вида кабака. Его легкие жесты и положение рук и тела были воплощением природной грации, которая не требовала от Арамиса никаких усилий; его лицо, прекрасное своей чистой изысканной красотой, озаряла мягкая аккуратная улыбка, а его тонкий стан облегал нарядный голубой камзол, даже в таком тусклом свете оттеняющий небесный цвет его глаз. - Вы никак на свидание после наших посиделок собрались, любезный друг? – указывая на ажурный воротник и завитые волосы, спросил Арамиса д’Артаньян. - Боюсь, что нет, - ответил и без того красивый мушкетер, которому вздумалось сегодня принарядиться, но его румянец смущения терялся на фоне алых щек, чей цвет был вызван обилием спиртного. Его вид напомнил Атосу ту ночь, когда Арамис появился на его пороге в карнавальной маске и фактически предложил ему себя. Это случилось всего два дня назад, а его отношение к Арамису с тех пор претерпело серьезные изменения – сегодня он вряд ли с той же уверенностью отказался бы от того щедрого предложения. А раньше, - добавил Атос про себя, - он вряд ли когда-то во время попойки с тем же замиранием сердца любовался щемящей душу красотой Арамиса.. Ну, кроме пары-тройки эпизодов, но их не нужно считать, верно? Ведь тогда было виновато спиртное. ...Чем глубже становилась ночь, тем сильнее действовало вино, и в какой-то момент мушкетерам стало тесно в кабаке, (а если быть более честным - когда в их кармане не осталось ни единого су) - тогда они дружной компанией высыпали на улицу. Как и во всех городах Франции, в Париже тушили огни в десять часов, после этого времени путники освещали себе путь факелами или поручали это дело луне. Наша четверка взяла с собой только один факел, и даже тот казался им лишним - пусть облака и закрывали луну, но, периодически проглядывая, она вполне справлялась со своей работой. На Новом мосту перед взором Генриха Четвертого подвыпившие солдаты горланили оскорбительные песни, родившиеся из памфлетов в адрес его сына Людовика XIII– в эпоху нескончаемых войн солдаты зачастую были нелестного мнения о монархе, который появлялся на поле боя только для того, чтобы понаблюдать и развлечь себя и многочисленную свиту. Недолго думая, мушкетёры, в венах которых струилось крепкое бургундское наравне с кровью, решили проучить мерзавцев и кинулись на них с оголенными шпагами. Охваченные пьяным задором, сопровождающим их справедливый гнев, мушкетеры вступили в схватку с шестью противниками: двоих на себя взял Арамис, двоих - д'Артаньян, Атосу и Портосу досталось по одному – но, как выяснилось, каждый из них был маститый фехтовальщик. И вроде бы все шло в порядке вещей – бойцы и той, и другой стороны были подвыпившие, а неравное количество соперников было привычным делом, но в исходе борьбы был и еще один фактор - темнота. Выброшенный за ненужностью факел почти сразу потух, а луна скрывалась за облаками, и потому никто не заметил, что в тени Генриха Наваррского скрывался еще один солдат. Когда Портос и его противник в процессе поединка приблизились к конной статуе, он, прятавшийся до этого момента, вдруг обнаружил себя. - Портос! Сзади! - крикнул Арамис, отвлекаясь от своих противников, которые теснили его к мосту. Это предупреждение оказалось своевременным - в следующее мгновение солдат коварно напал на Портоса, но, благодаря предупреждению, тот успел развернуться и парировать атаку шпагой, зажатой в его единственной рабочей руке. Отвлекшись, Арамис потерял фокус и, словно найдя в этот миг в защите мушкетера слабое место, его противники стали вдруг яростно атаковать его - это застало Арамиса врасплох. Мастерски отбивая удары, он, мало-помалу, все больше отступал - преимущество явно было на стороне его соперников. - Атос! - крикнул Арамис, привлекая его внимание, понимая, что сам он уже не справится. Приняв удар ребром своей шпаги, Атос оттолкнул противника и с тревогой посмотрел в сторону Арамиса: один из солдат выбил шпагу у того из руки, и теперь уже оба солдата теснили его безоружного к краю парапета - мушкетер вот-вот грозился упасть с моста. Судя по всему, эта игра забавляла подвыпивших солдат: они злобно гоготали, подталкивая Арамиса к краю тупыми толчками клинков. Увиденное оборвало что-то сознательное внутри Атоса, бросая его тело в бег, стирая из его разума все мысли, все чувства и эмоции, кроме гнева и холодного страха... Разгоряченный боем и выпивкой озлобленный солдат уже подошел к Арамису вплотную и, приподняв его за шиворот, вытащил за парапет, когда Атосу оставалось всего пара мгновений, чтобы предотвратить несчастье. Но злая рука разжалась, и Арамис, вскрикнув, рухнул с высоты моста в холодные воды Сены.