Ты спасла меня

      Прошло два месяца с тех пор, как мы впервые поговорили, и с тех пор я каждый день проводил её до автобуса и обратно. Мы живем всего в трёх домах от друга друга, за исключением противоположных сторон улицы, поэтому может создаться впечатление, будто мы встречаемся случайно, а не намеренно. Мы ведём обычную светскую беседу, когда рядом другие люди. Время от времени она немного открывается мне, конечно, только когда нам удается побыть наедине несколько минут, но я всегда вижу этот огонь в её глазах и чувствую его в те маленькие украденные моменты, когда она прикасается ко мне. Беатрис не похожа на другую из Отречения.       — Беатрис? — Однажды после школы я замедляю темп, позволяя другим идти впереди нас, чтобы меня не подслушивали. Я замечаю, что её брат Калеб смотрит на меня через плечо. Я не могу сказать, в основном потому, что Отречённые не часто выражают свои эмоции на людях, но я уверен, что я ему не нравлюсь. — Твоему брату нравится, что мы вместе? Я имею в виду, не вместе, но как… — Я замолкаю.       Как всегда гладко, Тобиас.       — С Калебом всё в порядке. Он пытался поговорить со мной каким-то «устрашающим братом» через несколько недель после того, как ты начал проводить меня домой. Я дала ему понять, что мы были всего лишь друзьями.       Только друзьями. То, что она сказала это так безразлично, просто ранит меня прямо в сердце. Она видит во мне только своего друга. Все мужество, накопленное мною за последние дни, просто улетучилось из меня, пока я не почувствовал лёгкое прикосновение её пальцев к моим. Я украдкой бросаю на неё взгляд, и в этом что-то есть. Что-то еще, кроме огня. «Действуй», — говорю я себе.       — Значит, я не просто позвал тебя сюда, чтобы спросить о твоём брате, — говорю я. Я так нервничаю и внезапно осознаю, что мои руки вспотели и слегка дрожат, что я сую их в карманы, прежде чем она это заметит.       — Ой? — Она останавливается и смотрит мне прямо в глаза.       — Нет. Я, ну, мне просто было интересно…       Я не могу этого сделать. Мои ноги похожи на желе, а мой язык на двенадцать размеров больше моего рта, и она такая красивая, и она прямо здесь смотрит мне в глаза и я не могу говорить.       Она делает шаг ближе. Это мне совсем не помогает.       — Зачем Тобиас? Ты можешь просить меня о чём угодно, — говорит она еле слышным шепотом.       — Беатрис, — шепчу я в ответ, — если бы я попросил тебя сбежать со мной сегодня вечером, ты бы согласилась?       Как только слова срываются с моего рта, я сожалею об этом. Я вижу, как её тело напряжено, и знаю, что совершил ошибку. Я немедленно смотрю на землю, всё ещё держа руки в карманах, и начинаю пинать камни вокруг нас. Клянусь, прошла бесконечность, прежде чем я смог оглянуться.       — Послушай, Беатрис, я просто сглупил…       — Да.       — Да?       Она немного улыбается:       — Да.       — Хорошо. Я приду за тобой в 11. Я знаю, что огни города будут выключены, и все будут спать к 10, но подожди между своим домом и ближайшим к мне, на всякий случай.       — Хорошо.       Мы быстро идём к своим домам, пытаясь вести себя так, как будто мы просто не согласились нарушить почти все правила, установленные нашей фракцией. Я не уверен, что когда-либо испытывал такое счастье за ​​все свои восемнадцать лет. Я не могу удержаться от улыбки во время небольшой прогулки от дома Беатрис до моего. Она сказала да. Если бы это было возможно, я бы расплылся прямо сейчас.       — Что ты так долго?       Его голос доносится до пустого дома, и у меня по спине пробегает холодок. Радость, которую я испытывал две секунды назад, уходит прямо из меня. В моём блаженном состоянии я совершенно забыл, что сегодня мой отец должен был вернуться домой с работы. Я стараюсь оставаться максимально спокойным и собранным, не показывая следов того, что я когда-либо был счастлив.       — Я был долго? — говорю самым спокойным голосом, которым только могу.       — Да. Ты опоздал на пять минут. Где ты был, Тобиас? — спрашивает мой отец.       ДУМАЙ БЫСТРО.       — Там была девушка, и у неё вся подошва отвалилась, когда мы вышли из автобуса, и я просто пытался помочь ей достаточно долго, чтобы она смогла добраться до дома. Я не понял, что это заняло много времени. Прости. — Надеюсь, это было достаточно убедительно.       — Ой, — говорит он, приподнимая бровь. — И что именно ты смог с этим поделать, Тобиас?       Недостаточно.       — Я вспомнил, что на подоконнике в углу зоны без фракций, через которую мы ходим по дороге домой, лежала одна туфля. Я побежал назад и вытащил шнурок, чтобы обвязать её туфлю, чтобы удерживать её.       Там действительно есть обувь. Я должен не забыть вынуть шнурок сегодня вечером.       Он осматривает меня с ног до головы, решая, говорю я правду или нет.        — Хорошо. Что ж, тогда поторопись и займись своими делами. Ты уже потратил десять минут между спасением ботинка и необходимостью рассказать мне об этом. У нас сегодня гости, поэтому убедитесь, что ужина хватит шестерых.       Меня так просто отпустили.       Я вздохнул с облегчением, когда зашёл на кухню. Я раньше врал своему отцу, но никогда таким образом. Это ложь, касающаяся кого-то другого. Другой вымышленный персонаж. Я очищаю свой разум и беру курицу, картофель, морковь и хлеб на шестерых человек, прежде чем приступить к работе по дому.

***

      Я занимаю последнее место, когда в дверь стучат. Я иду на кухню, чтобы дождаться приказа отца принести еду и питье к столу. Я предполагал, что нашими гостями будут сослуживцы моих отцов по работе, но слышу знакомый голос. А потом ещё один. И другой. Это она. Я в панике. Только тогда я понимаю, что есть шесть мест. Меня действительно пригласили на обед. Обычно мне не разрешается находиться рядом с коллегами по работе моего отца. Эндрю Прайор и мой отец работают вместе, но тот факт, что здесь вся его семья, настолько сбил меня с толку, что я скучаю по реплике отца.       — Мальчик! — мой отец выдыхает тоном, достаточно тихим, чтобы слышать только я, но с достаточной силой, чтобы знать, что я уже заставил его плохо выглядеть в его глазах.       — Извини! Я думал о порядке подачи. Сначала выпьем? — невинно спрашиваю.       — Это будет замечательно.       Это две пули, от которых мне сегодня удалось увернуться.       Я беру кувшин с водой и обхожу вокруг стола. Беатрис и Калеб опускают глаза и кладут руки на колени, как это делает каждый ребенок Отречения, пока мой отец и мистер Прайор разговаривают о работе. Я нахожусь напротив Беатрис, наливаю воду в свой стакан, когда краем глаза вижу, как она бросает на меня быстрый взгляд. Я знал, что вела себя по-другому, когда мы были совсем одни, даже вызывающе, но это неслыханная территория. Я молюсь, чтобы мой отец не заметил.       Мы уже готовы к обеду, когда происходит первое, что стоит послушать.       — Маркус, ты же знаешь, что мы делаем все возможное, чтобы Джанин Мэтьюз перестала публиковать эти ужасные истории, не так ли?       Ужасные истории? Меня никогда не подпускают достаточно близко, чтобы послушать то, что мой отец обсуждает со своими товарищами, а он отказывается от утренней газеты, так что это все для меня новость. Я изо всех сил стараюсь есть медленно, чтобы меня не заметили.       — Теперь, Эндрю, я ценю эту мысль, но я знаю, что правда, а что нет. Я не позволю мисс Мэтьюз попасть мне под кожу.       — Но Маркус, твоя личная жизнь принадлежит тебе и…       — Эндрю, — говорит мой отец, поднимая руку, чтобы остановить его, — мы все знаем, что это неправда. Она просто пытается взволновать свой народ, потому что думает, что должна быть частью правительства. Если она сможет заставить меня плохо выглядеть, она думает, что добьется своего. Она не будет над мной издеваться.       — Что ж, я бы хотел, чтобы ты пересмотрел предложение. Любой, у кого есть глаза, может увидеть, какой у тебя красивый, хорошо приспособленный сын.       Я знаю, что притворялся безразличным к разговору, который происходил прямо передо мной, но именно это заявление сбивает меня с толку. Я бросаю вилку и смотрю на мистера Прайора, потом на отца. Хотя на его лице этого не видно, я вижу кипящую ярость, зарождающуюся в глазах моего отца.       — Да, хорошо, спасибо, Эндрю. Но я твердо придерживаюсь своей позиции. Я не буду опускаться до ее уровня. Тобиас?        — Да сэр?       — Я думаю, мы все закончили с обедом. Теперь ты можешь вымыть посуду.       — Да сэр.       Я встаю и начинаю убирать тарелки. Я уже у раковины, когда чувствую это. Я оборачиваюсь, и она тут же с посудой в руках. Она, должно быть, видит беспокойство в моих глазах, потому что она быстро говорит:        — Не волнуйся. Я получила разрешение помочь тебе убраться.       — Беатрис, — говорю я как можно тише, — ты знала, что придешь сюда сегодня вечером?       — Нет. Должно быть, они составили планы сегодня. Я бы дала тебе знать, если бы могла.       — Всё в порядке. Позже, ладно?       — Хорошо, — говорит она с улыбкой.       Остальную посуду мы моем вместе в тишине. Когда она впервые прикасается к моей руке при переносе посуды, я думаю, что это случайность. Но к третьему разу я понимаю, что это сделано намеренно. Каждое прикосновение — это электричество и огонь, и я хочу большего. Я чувствую, что все закончилось, как только оно началось, и я немного смеюсь про себя, что впервые разочарован тем, что больше нет блюд.       Мы вытираем руки и направляемся в гостиную, где сидят наши семьи. Я сажусь рядом с отцом, Беатрис — рядом с её матерью. Они похожи друг на друга, хотя у неё серые глаза отца. Я заметил, как они меняют цвета в зависимости от её настроения. Темнее, когда за ними горит огонь, светлее, когда она хорошая девочка-Отречение.       — Тобиас ты согласен с этим?       — Что? — Отлично. Мой отец только что задал мне вопрос, и я был слишком занят, глядя на Беатрис, чтобы это заметить. — Мне очень жаль, — говорю я. — Я просто планировал обед на завтра в своей голове, и я вас не слышал.       Я вижу раздражение в глазах отца, но он мне верит:       — Я только что рассказывал Прайору, насколько ты сегодня невероятно был самоотвержен. Как ты спас молодую девушку и её туфлю.       О нет.       — Напомни мне её имя…       Я думал, он купился на эту историю. Подумай о Тобиасе. ДУМАЙ.       — Это была моя обувь.       Я знаю, что не скрываю полного шока на моем лице, но, к счастью, мой отец смотрит на Беатрис. Однако её мать смотрит прямо на меня.       — Это правда? — спрашивает мой отец. Я знаю, что его тон, хотя и приятный для посторонних, полностью изменился. Это тон моего отца, когда он знает, что я лгу. А теперь мы оба лжем.       — Да. Я был очень благодарна, что Тобиас был здесь, когда это шла только в одной туфле. Я вижу, как его глаза медленно скользят по ней и останавливаются на ее туфлях:       — Мне кажется, твоя обувь сейчас в рабочем состоянии. Была ли у тебя другая пара?       Я знаю, почему он спрашивает. Он ищет любой предлог, чтобы поймать меня на лжи. Он знает, что у неё только одна пара обуви, как и у всех Отреченных. Я смотрю вниз, собираясь признаться, потому что мне кажется, что другого выхода из этой ситуации нет, когда…       — Нет. Я отремонтировала их, когда она вернулась домой. Это то, чему я научилась, работая с бесфракционниками. Шнурка Тобиаса было достаточно, чтобы она добралась домой.       Натали? Её мать просто солгала. Для меня.       — Ну что ж, слава Богу за это. Мы бы не хотели, чтобы твоя дочь ходила только в одной туфле, — он фальшиво хихикает и, хотя всё ещё настроен скептически, не станет расспрашивать взрослого.       Быстро и, к счастью, спустя время, прошедшее без происшествий, Прайоры встают, чтобы попрощаться. Я предлагаю проводить их всех на крыльцо, пока мой отец отходит в свою спальню. Калеб внимательно смотрит на меня. Хотя он ничего не сказал, мне кажется, он знает. Я благодарю его за то, что он пришёл, прежде чем перейти к мистеру Прайору. Он благодарит меня за гостеприимство и прекрасный ужин, а я тоже благодарю его за то, что он приехал. Он обнимает Калеба, когда они идут домой. Хотел бы я иметь такого отца, как Эндрю.       Прежде чем я успеваю поблагодарить её, Натали поднимает руку, останавливая меня:       — Тобиас, ты хороший человек. Я не знаю, что случилось сегодня после школы, и я не хочу этого. Но если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, просто знай, что мы здесь для тебя. — Она мягко касается моего плеча с испытующим взглядом в глазах. Она меня не жалеет. Нет. Я чувствую, что она знает. Я чувствую, как краснеет мое лицо, и благодарю её за все. Она кивает, как всегда Отречённые. — Я дам тебе две минуты.       Я смотрю, как она идет к дому Прайора. Какая удивительная женщина. Хотел бы я иметь такую ​​мать, как она. Хотел бы я иметь мать. Я ненадолго чувствую кончики пальцев Беатрис на своих, и это возвращает меня к моменту.       — Почему ты солгала мне? — я спрашиваю.       — История правдива, не так ли? Я поворачиваюсь к ней и вижу в её глазах то же выражение, что и у её матери. Я не хочу ей говорить. Некоторые вещи следует держать в секрете. Но она единственный человек, который когда-либо заботился обо мне, и я тоже не хочу ей лгать.       — Позже, — говорю я. — Но послушай. Если я не выйду к 11:10, возвращайся внутрь. Всегда есть шанс, что я не смогу выйти.       Мне не нужно вдаваться в подробности. Я вижу в её лёгкой улыбке и кивке, в которых она уже знает, почему. Я не вернусь, пока не увижу её в безопасности в её собственном доме.