Recursion

Шестое июня, 2014 Медицинский центр при Вашингтонском Университете Сиэтл, Вашингтон Сурово глазея на часы на стене офиса, я достаю маленькую бутылочку с лекарством для подавления кашля из кармана своей куртки и делаю большой глоток. Макс рядом со мной хмурится, но ничего не говорит. После того, что неделю назад (серьёзно, всего неделю назад?) произошло в ресторане, на каждый день у меня уходила почти вся бутылка Робитуссина. Сладкий вкус сиропа отвратителен (а с каждым глотком он, видимо, становится ещё хуже), и из-за него мне слегка дурно, но я слишком уж сильно боюсь дорваться до очередного приступа кашля. Родители Макс вывели меня из ресторана и повезли прямо в госпиталь, где кучка людей в униформе часами тыкала, и колола, и сканировала, и впрыскивала в меня чёрт пойми что. Макс отказывалась отходить от меня хоть на один шаг; разве что она позволяла сделать мне рентген, и то потому что кто-то пригрозил позвать охрану, она была близка даже к такому. Её родители всё это время докапывались до персонала с вопросами, но в ответ получали лишь туманные, нечёткие ответы. Собственно, для меня было нормально позволить им заняться вопросами. Я лишь была рада, что моя кровь осталась внутри, где ей и место. Мы были в госпитале почти семь часов, после чего они сказали, что я могу идти домой. Ну, как сказать, они просто выпихнули меня за дверь с бутылкой простого лекарства от кашля в одной руке и небольшой кипой бумаг для тестирований в другой. Я чуть с ума не сошла, когда мне протянули счёт. Я никогда не видела так много нулей после слов «Итоговая стоимость», и на секунду даже подумала, что мне конец. Я имею в виду, Рик неплохо платит мне как подмастерью мастера гаечных ключей, но я всё ещё была уверена, что увижу каждый пенни, который я сохранила за восемь месяцев без курения. Пока я думала о том, сколько выручу за свой пикап, родители Макс дали им свои данные страховки, чтобы всё покрыть. Я начала спорить, потому что это уже слишком (я правда не знаю зачем я продолжаю это делать), и они (снова) напомнили мне, что они считают меня частью семьи. Они сказали, что всё, что мне нужно делать — сосредоточиться на выздоровлении. Об остальном позаботятся они сами. До этого момента, я правда думала, что слёз у меня не осталось. В глубине души, не важно, сколько раз они скажут слово «семья», часть меня всё равно считает, что я простая синеволосая чика, которая обжимается с их дочерью. Надеюсь, однажды это изменится. Я правда хочу дождаться момента, когда я посмотрю на Райана с Ванессой (всё ещё кажется слегка странным звать их так, но не важно) и подумаю «это моя семья» без колебаний. В любом случае, следующую неделю я провела за отдыхом, за поеданием отвратительно пресной еды (простые рисовые пироженки не настоящая еда, Ванесса!), или за тестами. Большинство из них подразумевали просто взятие крови, или мочу в банке. Другие были настолько инвазивными, что было у меня ощущение, что врачам бы сначала угостить меня ужином. Макс всё это время была со мной, к слову, так что ради неё я проходила всё это без жалоб. Без большинства жалоб, по крайней мере. Наконец, кто-то дал мне информацию о специалисте, и я записалась на приём к нему. И будучи ответственным взрослым, кем я и являюсь, я позволяю Макс убедиться в том, что я прибуду туда вовремя. Это время, однако, было двадцать пять минут назад. Все эти двадцать пять минут мы провели в крыле госпиталя, в котором был хренов ресепшен, сидя в комнате, где часть книг на полках была с названиями, которые, я не уверена, что смогу произнести. Я как раз собралась высунуть голову в коридор и увидеть, что задерживает доктора, когда дверь открывается, и из неё выходит кто-то, кто больше похож на доктора, чем любой доктор, которого я когда-либо видела. Ему примерно под шестьдесят лет, с седыми волосами и парой очков в роговой оправе, одетый в классический белый докторский халат поверх простой рубашки с галстуком и штанами. Вообще он выглядит как те ребята, которых видишь в рекламе про рецепт лекарств, когда закадровый голос говорит «спросите своего доктора, какая херня вам подходит». — Прошу прощения, что заставил вас ждать, — говорит он, пока я ментально сравниваю его, кладя папку из рук на рабочий стол. — я доктор Эндрю Моррис. Вы мисс Прайс, верно? — он ждёт, пока я кивну. — хорошо. Мы ранее говорили с вами по телефону. — Да, — видимо, в мой голос закралось небольшое раздражение, потому что Макс мягко сжимает мою руку. Опускаю взгляд на неё и вижу, как она глазами умоляет меня быть вежливой. — Я имею в виду, да, это была я. И не беспокойтесь насчёт ожидания. Дерь… эм… Всякое случается, верно? — Такое бывает, — усмехается он. — и всё же, хоть это и не совсем первое впечатление, которое я предпочитаю производить, приятно лично познакомиться с вами. — Взаимно. Он поворачивается к Макс. — А вы мисс…? — Макс. Я имею в виду, Колфилд, — она издаёт слегка разочарованный выдох. — Макс Колфилд. Я девушка Хлои. — Приятно познакомиться с вами, мисс Колфилд, — кивает он, не говоря ничего об очевидно шалящих нервах Макс, после чего садится за противоположную сторону стола. — итак, Хлоя. Как вы себя чувствуете сегодня? Есть ли какие-либо изменения с нашего разговора? — Неа. Просто думаю, почему всю прошлую неделю меня тыкали, кололи, сканировали, изматывали и раз за разом пыряли огромными иглами, и почему мне никто не называл причин. Так, ну-ка давай сдерживайся. Макс хочет, чтобы я вела себя хорошо, так что я буду вести себя хорошо. Он задумчиво хмыкает. — Я понимаю, что неприятно находиться в неведении. Однако, большинство тестов, через которые вы прошли, были нацелены на то, чтобы идентифицировать широкий круг возможных проблем. Уверен, никто не хотел, чтобы вы волновались за все вероятности. — Я начала кашлять кровью на прошлой неделе, — замечаю я, проглатывая очередную волну раздражения. — я уже волнуюсь. — Что и было одной из причин тому, чтобы ждать ваших результатов. — Ладно. Давайте перейдём к итогу. Каков вердикт? Пневмония? Антракоз? Мозговые паразиты? — немного чёрного юмора никому не повредит, так? — что у меня и как нам с этим разобраться? Тот факт, что он не отвечает сразу же, заставляет меня слегка понервничать, но взгляд на его лице тревожным звоночком воет у меня в голове. — Эм… Док? Сейчас самое время для успокаивающих слов. — Мисс Прайс… — Хлоя. — Хлоя, — кивает он. — за пневмонию людям не дают направления к онкологу. Что-то в этом слове порождает в моём теле волну шока. Я знаю, что точно слышала это слово ранее; его определение вертится прямо на языке. Я мысленно прохожусь по всем воспоминаниям каждого медицинского шоу, которое когда-либо смотрела, пытаясь игнорировать чувство, что что-то очень, очень плохое скоро произойдёт, когда он продолжает. — Перейду сразу к этому. Результаты рентгена и скан МРТ подтвердили наличие большого скопления на правой стороне вашей груди, — открыв папку, он поворачивает её на сто восемьдесят градусов и протягивает её нам через стол. Черно-белый рентгеновский снимок наверху показывает очертания верхней части моего тела. В то время как рёбра с левой стороны отчётливо видны, справа по большей части всё закрыто ярким пятном в форме облака. — Вот почему была проведена биопсия тонкоигольной аспирацией. — Что? — голос Макс едва сравним с шёпотом. Она в ужасе пялится на рентгеновский снимок. — Те «огромные иглы», которые упоминала Хлоя, — уточняет он. — к несчастью, результаты биопсии были крайне окончательны. Мне очень жаль говорить вам об этом, но вы страдаете от рака лёгкого четвёртой стадии. Моя первая мысль сходу проста и понятна. Между строк было что-то вроде «ох, блять». Моей второй мыслью, чуть более чёткой, было «да, конечно это он». Потому что конечно же это рак. Затем на нас обрушивается тишина. Я чувствую себя так, будто мою голову набили хлопком. Всё кажется нечётким, зажёванным. Краем глаза я вижу, как Макс шевелит губами, пытаясь подумать о том, что сказать. Наши сцепленные руки дрожат, но я не уверена, кто именно ответственен за эту дрожь. Вероятно, обе. — Понимаю, какой это для вас шок, — продолжает Моррис, будто это не самое до глупого очевидное утверждение за всю историю человечества. — и нет нужды торопить этот разговор. Если хотите, я могу выйти и дать вам двоим немного времени на то, чтобы это обдумать. — Нет, — даже я слегка удивлена усилием, скрывшимся за этими словами. — что мы сделаем? Дайте нам варианты. — Ч-что насчёт хирургии? — выдавливает дрожащим голосом Макс. — вы могли бы просто вырезать его. Для меня звучит неплохо. — Да, давайте так и сделаем. Вырежем эту херню. — Боюсь, для этого слишком поздно. Рак уже распространился за пределы вашего лёгкого и в ваши лимфоузлы, и кажется, опухоль крайне злокачественна, — Моррис печально качает головой. — даже если хирургам придётся вырезать всё ваше лёгкое, им всё равно не удастся добраться до всех поражённых раком тканей. Конечно же им не удастся. — Ладно. Что мы можем сделать? — Ну, первое, что мы можем сделать — это провести курс агрессивной химиотерапии. — И она избавится от этого, верно? — спрашивает макс. Она колеблется; я слышу это в её голосе. — Хотел бы я сказать, что всё так просто, мисс Колфилд, но это не простуда, — Моррис выдыхает, снимая очки. — один курс химиотерапии может занять от трёх до шести месяцев, и похоже, что Хлое понадобится несколько. — Оу, — она угасает, обнимая себя руками. — Я не побоюсь сказать, что вам важно знать, что ситуация не безнадёжна. — Вы уверены в этом? — терпеть не могу, что мой голос настолько тихий. — потому что кажется, что тут, блять, надежды никакой. — Но это не так, — настаивает он. — я видел пациентов, которые ранее возвращались с того света. — Верно, — это слово вырывается с таким сарказмом, что я могу почувствовать его вкус, но если на него он эффект и оказывает, то я этого, блин, вообще не вижу. — Но это потому что эти пациенты были готовы бороться за это. И, если я не ошибаюсь, вы, Хлоя, оказываете впечатление борца. Даже я удивлена небольшим смешком, вырвавшимся у меня. — Я… да. Думаю, так и есть. — Рад это слышать, — он кивает, выглядя довольным. — и раз уж я более чем гарантирую, что это будет жёстче всего, с чем вам приходилось сталкиваться… Я бы не была в этом так уверена, Док. —…я также могу гарантировать, что я буду рядом для вас. — Вы будете? — Я долгое время был онкологом, Хлоя, — он улыбается, слегка склоняясь вперёд. — ради такой борьбы я и живу. Собственно, я всегда считала огромные речи глупыми. Когда бы я ни смотрела один из тех фильмов, где кто-то встаёт в ключевой момент и начинает беспрестанно вопить, мне всегда было интересно, почему кто-то обращает на них внимание. Я имею в виду, это ключевой момент. Разве у них нет более важной херни, чем эта? Это одна из (ох, настолько многих) вещей, за которые я обожаю «Бегущего по Лезвию». Когда наступает важный момент, Рой Батти не запарывает его извилистой хуйнёй. Он говорит нам пять предложений. Лишь сорок два слова. Монолог «Слёзы в дожде». Венец карьеры Рутгера Хауэра и кусочек грёбаной истории кинематографа. И может то, что я чувствую — это страх и неуверенность. Или может я просто слушаю того, кто звучит так, будто знает, что делает, говоря, что у меня есть шанс. Неважно, потому что будь я проклята, если старый Док Моррис не превращается из «дедули» в «крутого» за два предложения. — Так что вопрос в том, — продолжает он, всё ещё улыбаясь. — готова ли ты разобраться, как мы победим этот рак? — Да, — я чувствую, как Макс вновь сжимает мою руку, и когда я поднимаю взгляд, в её глазах я вновь вижу надежду. — Блять, да. — Что ж, тогда приступим.