Recursion

Двадцать первое декабря, 2014 Альянс по уходу за онкобольными в Сиэтле — Медицинский Центр при ВУ Сиэтл, Вашингтон Правила медцентра при Вашингтонском Университете гласят, что людям, не являющимся сотрудниками госпиталя, запрещено заходить в служебные помещения. Они также говорят, (игнорируем первое правило) что эти люди определённо не могут брать оттуда всё, что найдут. И они точно говорят, что любой человек, пойманный за нарушением этих двух правил, будет выпровожен из здания вместе с охраной госпиталя. Так что о чём-то это да говорит, когда я выхожу из служебной комнаты отдыха на втором этаже (в ней лучший кофе), неся с собой два дымящихся бумажных стаканчика, и буднично протягиваю один охраннику, стоящему у постов медсестёр — и никто и пальцем не шевелит. — Вот, Дуэйн. Чёрный, три ложки сахара, как и просил. — Спасибо, Макс. Как и с множеством людей здесь, у нас с Дуэйном заключено соглашение. Он позволяет мне брать кофе из комнаты отдыха, когда я захочу, а в отместку я не ловлю для него проблем, когда делаю это. Выгоду с этого получаем мы оба. Бесцельно шагая по коридорам, я пытаюсь не закатывать глаза на различные праздничные украшения, которые вижу, или на любого, кто желает мне «Весёлого Рождества». Не их вина, что я не чувствую себя особенно весело в этом году. Нырнув в ближайший открытый лифт, я жму на кнопку этажа Хлои и осторожно попиваю свой обжигающе горячий кофе, пока пытаюсь игнорировать раздражающе жизнерадостную праздничную музыку, играющую Бог знает откуда. Когда двери открываются на моём этаже, к слову, я обнаруживаю стоящего у лифта доктора Морриса. Может я накручиваю, но складывается у меня неприятное чувство, что он меня ждал. — Привет, Макс. Рад, что поймал тебя, — говорит он, ступая в лифт ко мне и нажимая на кнопку этажа выше. — у тебя есть несколько минут, чтобы поговорить? — Я в пределах часов посещения, — в свою защиту заявляю я. С конца октября я уже стала привычным дополнением к кровати Хлои, составляя ей компанию, или, если быть точнее, тихонько учась, пока она спала. Если быть честной с собой, то только то, как Хлоя беспрестанно настаивала, было причиной тому, что я вообще выходила. Как только осенний семестр закончился, я буквально переехала. Вечером и поздно ночью сотрудники не раз пытались выгнать меня, но всегда безуспешно. Я недели назад запомнила пути обхода, которыми пользуется охрана, и всё, что помогало мне ходить вокруг них кругами — случайная короткая перемотка. Я чувствую небольшую вину за то, что нарушаю обещание, данное Хлое, но если использование своих сил поможет мне оставаться рядом с ней, тогда я не побоюсь мириться с её разочарованием, если оно когда-либо всплывёт. В любом случае, к тому времени, как медсёстры делали свои обходы, я всегда оказывалась в своём стуле рядом с кроватью Хлои. В какой-то момент сотрудники поняли, что часы посещения писаны другим людям и осознали, что проще будет меня оставить. — Это не то, о чём я хотел с тобой поговорить, — говорит он, звуча чуть более успокаивающе, чем, думаю, он хочет. Я опускаю взгляд на часы. — Я собиралась спустить Хлою в сад. Он кивает. — Я могу позвать медсестру, чтобы она спустила её, если хочешь. Ты сможешь встретиться с ней, когда мы закончим. А вот теперь я серьёзно начинаю что-то подозревать. — Звучит всё меньше и меньше похоже на добровольный разговор. — Мне жаль, что ты так себя чувствуешь, но это важно, — двери лифта вновь открываются, и он выходит в коридор. — пожалуйста? — Ладно. Я бы хотела звучать менее капризно, но моя спина болит, а сон в последнее время не особо хорош. Я более чем уверена, что дерьмовый стул в палате Хлои этому способствует. Проследовав за ним в его небольшой кабинет, я тут же замечаю медицинскую карту Хлои, лежащую открытой на его столе. Я вижу, что именно написано на верхнем листе, но там достаточно красного текста, от которого мой желудок тревожно скрутило. — Присаживайся. Я игнорирую предложение, ставя стакан на стол и скрещивая руки. — В чём дело? Взяв карту Хлои, Моррис садится на край своего стола и грустно склоняется. — Это то, что я хотел сказать тебе первой, потому что ты будешь нужна Хлое. Моё горло сжалось, и сердце в груди начинает колебаться. — Сказать мне о чём? — Проще сказать об этом я не смогу. Основываясь на её недавних сканированиях, мы определили, что рак Хлои прогрессировал в стадию 4Б. Боюсь, её состояние неизлечимо. Я недоумённо пялюсь на него. Я знаю все слова, которые он сказал, но по какой-то причине то, как он сложил их вместе, не имеет для меня смысла. — Я… я не понимаю. — Её рак распространился слишком далеко. Он в её лимфоузлах, в обоих лёгких, и скан компьютерной томограммы выявил метастазы в её кишках, почках и поджелудочной. Он вышел из-под нашего контроля. — Это… нет, — я качаю головой так сильно, что в глазах появляются пятна. — нет. Она прошла только первый круг химиотерапии! Может второго будет достаточно! — Боюсь, это не поможет, — он снимает свои очки и устало трёт глаза, и на секунду меня осеняет то, как старо он вдруг выглядит. — за все свои годы работы в медицине, я никогда не видел, чтобы рак прогрессировал так быстро и агрессивно. Инъекции от химиотерапии едва его замедляли. — Тогда что насчёт других типов лечения? Мне неважно, насколько рискованно это будет, — я цепляюсь за ниточки. — должно же быть что-то! — Я бы хотел, чтобы это имело смысл, Макс. Я очень, очень хотел бы. — Вы не можете так просто сдаться! — Мы не сдаёмся, Макс. Нам просто больше ничего не осталось сделать, — он тянется и кладёт руку мне на плечо. — мне жаль. Я с яростью отстраняюсь, хлопая его по руке. — Вам жаль? — Да, мне правда жаль. Я знаю, как больно это слышать. Пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что мне также больно это говорить. — Херня! Это полная херня! Что вы вообще знаете о боли?! Он не отвечает или даже удивлённо выглядит из-за моего взрыва, и что-то в этом меня злит ещё сильнее. — Отвечайте! Я чувствую, как дыхание уходит, и отдалённая часть моего сознания предполагает, что я могу быть на грани того, чтобы задохнуться. — Я был онкологом почти двадцать лет, Макс, — напоминает он мне, не недобро. — я не могу даже предположить, скольким пациентам я помогал всё это время, но я могу сказать тебе вот что: каждая новая потеря ощущается как первая. Клянусь тебе, даже если бы был даже малейший шанс всё повернуть — я бы не остановился, пока не выиграл эту битву. Лёгкая вуаль стыда пробивается сквозь растерянное горе, облаками заполонившее мои мысли. Шесть месяцев доктор Моррис был никем, кроме как источником силы, решительности и поддержки. Мне стыдно предположить обратное. — Простите. Я не хотела… — Всё нормально, Макс. Я понимаю. Между нами повисает тишина, во время которой леденящий кровь вопрос всплывает у меня в голове. И даже если я ненавижу его каждой фиброй своей души, в ту же секунду я обязана поинтересоваться: — Как… как долго? Он не выглядит удивлённым и этим вопросом, но почему он бы удивился? Он знал, что я его спрошу. — Рак Хлои ужасно агрессивен, — мягко говорит он. — я бы предположил, что у неё осталось несколько месяцев. Может меньше. — Месяцев? — я не могу ослышаться. — только месяцев? Он медленно кивает. — Её… — моё горло вновь сдавливает, и становится труднее говорить. — её День Рождения одиннадцатого марта. Е-ей исполнится двадцать один. Его плечи слегка опадают, и я знаю, что он ответит до того, как он озвучит. — Прости, Макс. Это очень, очень маловероятно. — Нет… — шёпотом вырывается у меня, когда я начинаю бродить по маленькому кабинету. Моя следующая попытка громче. — Нет! Воздух в моих лёгких внезапно будто горит: мне нужно его выпустить. — НЕТ! Я без раздумья выбрасываю кулак вперёд, целясь в ближайшую стену, и я чувствую, как что-то хрустит в ту же секунду, когда кулак и стена встречаются. — Агрх! Моя ярость испаряется, я прижимаю руку ближе к груди и со стыдом поднимаю взгляд на доктора Морриса. Он хмурится, но на удивление не выглядит так, будто собирается вызвать охрану. Выпустив одну руку, он жестом подзывает меня к себе. — Подойди. Дай посмотрю. — Она сломана? — спрашиваю я, съёживаясь, пока он осматривает кисть. — очень сильно болит. — Могу себе это представить, — Моррис мягко поворачивает моё запястье. — скорее всего трещина. Сильный удар, должно быть. Я смотрю на жалкий маленький след, который остался от моего кулака. — Простите за это. — Не беспокойся об этом, — спокойно говорит он. — ярость — нормальная реакция на подобные новости, и ты не первый член семьи, который дерётся с твёрдым объектом. Ты, наверное, не будешь и последней. — Но я… — Я серьёзно, Макс. Честно говоря, я бы лучше посмотрел, как ты вымещаешь злость на стене моего кабинета, чем скажешь или сделаешь что-нибудь, что расстроит Хлою. Думаю, тебе было бы сложно простить себя, если бы ты это сделала. — Да, — я сглатываю, всё ещё чувствуя дискомфорт от того, как резко я потеряла самообладание. — что теперь? — Теперь, думаю, нам не помешает сделать рентген твоего запястья. Если всё не слишком плохо — тебе могут наложить шину вместо полноценного гипса. — Я говорила не об этом. — Я знаю, — вздыхает он. — во-первых, тебе нужно решить, я скажу ей об этом, или будет лучше, если она услышит об этом от тебя. — Я… думаю, это должна быть я. — Ладно, — он медленно кивает. — я всё равно расчищу своё расписание на вечер. Если передумаешь, или если у вас с Хлоей возникнут вопросы — просто набери мне.

***

Балансируя парой пластиковых мисок в левой руке, я стараюсь не думать о тупой боли, исходящей от моего запястья. Доктор Моррис поставил верный диагноз: моя небольшая потеря самообладания заработала мне трещину толщиной с волос. Это не сильно плохо, но мне всё равно придётся носить шину следующие несколько недель. Плечом открыв одну из дверей, ведущих в сад Центра, я выхожу на холодный воздух и тут же замечаю Хлою, сидящую в своём инвалидном кресле рядом с замёрзшим прудом, с отстранённым взглядом в глазах. Подойдя к ней, я присаживаюсь на колени рядом с ней и мягко кладу одну из мисок ей на колени. Она слегка подпрыгивает, удивлённая моим внезапным появлением. — Прости, — я пытаюсь ободряюще улыбнуться. — не хотела напугать тебя. Хлоя испускает небольшой фырк, который, думаю, является смехом, медленно стягивая свою теперь уже постоянную кислородную маску, чтобы мягко сказать: — Хренова ниндзя. — Виновата. Я принесла тебе поесть. — О. Спасибо, — бормочет она, беря миску и вяло тыкая в еду ложкой. — что это? — Овсянка. — Она оранжевая. — Она со вкусом тыквенного пирога. Осталась после Дня Благодарения, думаю. Она щурится, смотря на оранжевое месиво. — Который был, типа, месяц назад. — Ну, не знаю. Думаю, они слишком много купили. — Похоже на то, — эхом отвечает Хлоя, но не делает и телодвижения, чтобы поесть. Мгновение спустя она кладёт миску обратно на колени. — Холодно сегодня, — говорю я, будто это не настолько до глупого очевидно. — тебе тепло? — Я в норме, — кивает Хлоя, хлопая по толстому пледу, покрывающему её ноги. — что с тобой случилось? — Что? — я опускаю глаза по траектории её взгляда на свою шину. — о, да. Не беспокойся, ничего страшного. — Серьёзно, что произошло? — давит Хлоя, протягивая руку и кладя её на шину. — Неожиданное происшествие, — надеюсь, моего неловкого смешка достаточно для того, чтобы отмахнуть от себя кучу последовательных вопросов. — споткнулась пока бежала по ступенькам. — Всё плохо? — Простое растяжение. Не о чем беспокоиться, — терпеть не могу, как просто стало врать ей. — Макс… — голос Хлои мягкий, но отчитывающий. — Всё нормально, — я поднимаю руку и шевелю пальцами. — видишь? Даже не болит. Она скептично осматривает меня. — Честно, Хлоя. Я в порядке. Проходит немного времени, прежде чем она неохотно принимает мои слова. Мягко вздохнув, она прикрывает глаза и устало отклоняется на спинку своего кресла. Некоторое время мы сидим в тишине, смотря на то, как пара уток ковыляет вперёд и назад по замёрзшей воде озера. Время от времени одна из них останавливается, чтобы поклевать лёд, вероятно, ради кусочка под ним. Я отстранённо думаю о том, насколько этот лёд толстый, и что может быть настолько соблазнительным для птицы, чтобы та проклёвывала себе путь через него. — Удивительно, что эти двое ещё здесь, — вслух думаю я. — как думаешь, они полетят на юг ког… — Я умру, не так ли? — спрашивает Хлоя, к слову, тон её голоса предполагает, что это не вопрос. — Ч-что? Нет, ты… — Я не глухая, Макс, — продолжает она. — я слышала, что говорили медсёстры и доктора, и словами «неизлечимо» не бросаются забавы ради. — Я… — мой рот бесшумно открывается и закрывается, пока я пытаюсь сформировать ответ. — Всё в порядке, детка. Я не боюсь. Меня едва не передёргивает от спокойного принятия в её голосе. — Прости меня, Хлоя. — Не извиняйся, — вздыхает она. — это не твоя вина. — Я знаю. Я правда знаю, но… — Не мучай себя, Макс. Пожалуйста. — Я… я хотела бы… — Я тоже, — кивает Хлоя. Она нежно тянет мою целую руку к себе и переплетает наши пальцы. — Поговорим об этом позже, ладно? — Но… — Давай просто понаблюдаем за глупыми утками. Мы можем посмотреть за ними? —…да, — наконец отвечаю я. — да, мы можем.