Он и его сестра

Сэр Томас был поражён — как-то чрезмерно. Кругом молчали и уже не усмехались, хотя ситуация грозила превратиться в фарс — но слишком трагично застыли друг напротив друга фигуры, в чёрном костюме и в стальном платье. Шутка стала болезненной, многие опустили глаза. — Как видите, — мисс Честер решила прервать затянувшееся молчание. — Моё положение вынуждает меня отказаться от вашего любезного предложения. Вам остаётся либо выбрать другую идеальную партнёршу, либо… — тут она хитро улыбнулась, из-за чего её взрослое, со старческими морщинками лицо помолодело и похорошело, — придётся вам кружить меня на руках, как малое дитя. — Или как невесту, — выдохнул баронет, темнея глазами. К нему вернулось самообладание. — Или как невесту, — смело согласилась Изабелла, и ахнула, когда сильные руки мужчины подхватили её под колени и под спину. Ахнули, к слову, все без исключения, даже хмурый мистер Кушинг. — Леди Люсиль, прошу, начинайте! — звонко крикнул сэр Томас. Сестра судорожно дёрнула губами, но этого никто не заметил — и начала. Из-под ловких пальцев лилась быстрая и нежная музыка; про неё можно было сказать — совершенная, если бы исполнительница вкладывала в игру душу; но Люсиль опасалась быть открытой на публике. Огонь свечи горел у самого платья; сэр Томас кружится мягко, плавно и грациозно, несмотря на ношу. Казалось, ему было нисколько не тяжело — он улыбался, склонив голову к плечу, перебирая бледными пальцами оборку на женском плече. Изабелла тоже улыбалась, но очень искусственно; Томас чувствовал, как сильно колотится сердце женщины, видел, как судорожно она цепляется за потрепанные лацканы пиджака. Когда танец кончился, все захлопали (кроме Юнис, та была мрачнее тучи). Свеча горела, дрожа будто от гордости за саму себя; Томас тихо, одной лишь мисс Честер прошептал: — А вы боялись… — Только не бросайте меня! — задыхаясь, выговорила Изабелла. Её губы дрожали, глаза расширились, ноздри трепетали, а брови ломались в какой-то детской мольбе. Она боялась — понял Томас, и почувствовал невольную жалость к этой женщине. Вспомнилась бледная, в грубом больничном платье Люсиль. Она тоже тогда обнимала брата и судорожно шептала: «Не покидай меня, Томас, пожалуйста, не оставляй меня здесь». — Никогда, — эхом отдалось в голове, и мужчина сам не заметил, как сказал это вслух. Опомнился лишь, когда Изабелла фыркнула под ухом. — Вас…ждёт экипаж? Вас донести? — Ещё должен быть ужин. — Боюсь, после этого инцидента меня либо отравят, либо вызовут к барьеру, — усмехнулся сэр Томас, и мисс Честер поджала губы. — Я попрощаюсь с МакМайкалами вместо вас. Поставьте меня. Вот так. И будьте добры, подайте костыль. Она и Люсиль, обе дамы осыпали МакМайклов благодарностями и извинениями, подробно похвалили стол и восхитились убранством. Уязвленная обскорблением сэра Томаса, Юнис раздражённо обмахивалась веером, так что страусиные перья начали жалобно скрипеть; она почти не слушала ни уходящих посетительниц, ни свою матушку, буравя взглядом спину баронета, который так жестоко обошёлся с красавицей Буффало. Впрочем, уход леди Шарп и мисс Честер был воспринят обществом не как оскорбление или пренебрежение (что по сути было одним и тем же), а как разумный и самый благоприятный шаг. Все, кроме Юнис, были довольны: виновники безобразия удалились, и историю можно было смаковать весь вечер. *** Мисс Честер любезно согласилась довезти Шарпов до гостиницы. Томас помог Изабелле подойти к повозке и забраться внутрь. Люсиль отказалась от помощи, она вообще предпочитала с братом не говорить. Визит высосал из неё все соки, и Изабелла, заметив усталость спутницы, не мучила Шарпов разговором. Она сама откинулась на жёсткую спинку сидения и всю дорогу молчала с закрытыми глазами, нахмуренными бровями и сжатыми губами. Рука держала костыль крепко, будто это был королевский скипетр, и Томас разглядывал величественный изгиб руки, бледнеющий в темноте. На улицы моросило, капли собирались у оконной рамы и скатывались под ноги, брызгая на подолы. Мистер Шарп хотел было вынести дам на руках — но Изабелла отказалась довольно сухо, даже не улыбнувшись, а Люсиль добавила: — Ты уже дал ясно понять, как безгранична твоя любезность. Под тяжёлым взглядом сестры Томас помрачнел — он предчувствовал очередной нелёгкий разговор. И предчувствие не обмануло. — Это было ужасно! Мы не должны были привлекать столько внимания! — Люсиль заламывала руки, расхаживая по комнате. Томас вешал вещи в шкаф — они с сестрой жили в одной комнате, сославшись на скромный бюджет, и никто вопросов не задавал. Мужчина не спорил — упрёки были обоснованы. Да Люсиль и не особо упрекала именно брата, она негодовала на ситуацию в целом. — Я понимаю, мамаша Юнис (будь они обе неладны) сама подтолкнула тебя к подобным…к подобному инциденту, но ты мог станцевать вальс с девчонкой МакМайкл. И пусть бы свеча погасла, это нам на руку. А не погасла бы — так мог порадовать дуру напоследок. — Я не знал, что Изабелла хромает, — спокойно ответил Томас. У него самого волосы становились дыбом, когда он вспоминал казус. Он не любил быть посмешищем, натерпелся в детстве и в пансионе. Его гордость была задета, и он невольно винил новую «пассию», так что под конец чуть ли не возненавидел её. Если на балу он испытывал жалость и нежность к птахе, пугливо сжавшейся у мужчины на руках, то теперь этого самого мужчину мучило злое сожаление: надо было бросить её на пол, пусть бы она нелепо упала, как мешок с землёй. Пусть бы перестала улыбаться бледными насмешливыми губами. Знать бы ещё, какое впечатление произвели Шарпы на Изабеллу. Попала ли она под обаяние таинственного сказочного незнакомца, или просто…посмеялась. И забыла. Люсиль будто прочитала мысли брата. Распустив свои длинные прекрасные чёрные волосы, она задумчиво накрутила на палец прядь. — Эта Честер, — протянула она. — Калека. Она мне напомнила мать… Впрочем, нет, мама была статнее. Эта порой забывает держать спину. И у неё такой неприятный взгляд… Она словно видит нас насквозь, хотя это невозможно. А её надменность? Ты видел, с какой снисходительностью она улыбалась, будто мудрее нас и опытнее! А может, так и есть? Уж лучше глупая маленькая Эдит, чем эта мышь. Она слишком проворна, Томас. Слишком умна, она догадается… Ты уверен, что эта подойдёт? Они перешли на шёпот. Неудивительно — то, о чём они говорили, грозило обоим или тюрьмой, или смертью. А у стен всюду имелись уши. — У неё очень много денег, Люсиль. Я должен покончить наконец с машиной, мы сможем нормально питаться, возможно, даже построить или выкупить новый дом неподалёку от Багрового пика. Люсиль отшатнулась, вцепляясь в перстень с крупным пурпурным камнем. — Наш дом — это всё, что у нас есть! Мы не можем всё бросить… Это наше достояние! — Проклятие — это ты хочешь сказать? — Томас содрогнулся, вспоминая поместье Шарпов. Он не хотел туда возвращаться. Тем более — с Изабеллой, очередной ненавистной женой, перед которой придётся изображать влюблённого. Уж лучше бы Эдит. Эта девочка… Этот лучик света — она не покидала голову Томаса ни на миг. В Эдит он видел своё спасение, возможность искупления, хоть это и было подло. Слишком подло и мерзко. — Это обиталище демонов прошлого скоро сгниет или провалится под землю. Я не хочу такой жизни, и тебе… — Это единственное место, где я чувствую себя в безопасности, — перебила Люсиль. — И потом, это главное хранилище моих воспоминаний, наших воспоминаний. Да, наше прошлое наполненно ужасом и болью. Но вспомни счастливые мгновения! И нашу любовь, которую мы дарили друг другу на чердаке… — тут Люсиль взяла Томаса за руку, в её глазах зажглись шальные огоньки. — Это наш дом, мой мальчик. Наше укрытие от жестокого и несправедливого мира — ты сегодня лицезрел его во всей красе, это высший свет. Да, с нами будет эта Честер… Но ненадолго — я уничтожу её, обещаю. Она посмела смеяться над тобой, она поставила тебя в неудобное положение, хотя могла просто отказаться от глупого танца. — Могла, — отстранённо согласился Томас. Он с младенчества научился доверять сестре буквально во всём и абсолютно. Её слова околдовывали его, опутывали тёплым коконом; он был послушен её рукам и движениям, податлив, как багровая глина Аллердейл Холла. — Что ей твой титул, твоя честь, твоя гордость — она не ведает их цены. Она ничего не видит, кроме своих денег. Думает, что может всё — унижать и веселиться. — Унижать и веселиться, — Томас задохнулся, когда Люсиль поцеловала чувствительную кожу шеи под ухом. — Люсиль…мы не можем… Увидят. — Да, — женщина нехотя оторвалась от единственного любимого человека. Боже, она готова была на всё ради него, даже прямо сейчас пойти и задушить эту Честер подушкой. И будь что будет потом! Но надо держать себя в руках. Они в чужой стране, в чужом доме. Не хозяева — гости. — Завтра нужно распросить служанок о Честер. И познакомиться с ней самой поближе — а то мы слишком спешим делать выводы. Может, ничего не получится, придётся подбираться к твоей Эдит. Томас встрепенулся — в нём зажглась надежда, что солнечная мисс Кушинг займёт место хромой стальной Изабеллы. О том, что ждёт девочку в будущем, в английском поместье, Шарп старался не думать. *** — О, какая это фантастическая история, хоть роман пиши! — Нэнси понизила голос, Шарпам пришлось наклониться, чтобы ничего не пропустить. — Бедная, бедная мисс Честер! Её родители сгорели на фабрике, где оба работали, резали по дереву, кажется; её взяла в воспитанницы сама леди Кассандра де Руф, просто монстр в человеческом теле! Женчина обходилась с девочкой жестоко, а один раз так её ударила, что мисс Изабелла стала хромой, и с тех пор ходит с палочкой, — под «палочкой» Нэнси подразумевала костыль, и Люсиль не удержалась от улыбки. Рассказчица всё подметила, но поняла на свой лад. — Не верите? Да это все знают! Но только боятся мадам де Руф, и шепчутся, её саму никто упрекать не смел, да и неразумно это. Что ей будет? Коль бог сердца не дал, разве смутится? Служанка могла долго философствовать, и Люсиль спросила нарочито-горестно: — Что же, Изабелла совсем сирота? — Ну, наследство у сироты получается не сиротливое. Но если человечно рассудить, то да, совсем бедняжка одна на белом свете. Да ещё кривая на одну ногу. Ох, правда есть у неё брат — ну, сынок этой самой де Руф. Да только какой он ей брат — весь в матушку пошёл, ни совести, ни кротости. Вздорный мальчишка, говорят, и сиротку колотил. Может, он-то и ударил мисс Изабеллу — а уж мать на себя грех взяла. Святая. Последнее слово Нэнси произнесла брезгливо, крестясь и отплевываясь через плечо. Люсиль откинулась на спинку стула — всё складывалось просто идеально. А вот Томас был угрюм и успеху радоваться не спешил. — Разве они совсем не любят мисс Честер? Она ведь выросла в их доме. — Ой, голубчик, я вас умоляю! — громко воскликнула служанка. — Да если мисс Изабеллу, не дай бог, холера в могилу сведёт — её, то есть мисс, и не хватятся! Они от неё деньгами откупились — да и пустили на вольный ветер. Вон, она сейчас одна одинешенька своё счастье ищет — в где её, как вы говорите, семья? — Шарпы ничего такого не говорили, но Нэнси это было и не нужно. — Отдыхает! В Италии! Тамошний климат был бы очень полезен мисс Изабелле. Люсиль помнила Италию. Климат и вправду был весьма неплох — для тех, кто привык к солнцу. Лично её оно выжигало, будто пламя сатаны, которым часто грозилась матушка, Беатрис Шарп. — А нельзя ли поговорить с леди Честер? — вкрадчиво спросила Люсиль. Нэнси пожала плечами. — Как вам будет угодно, моя госпожа. Мисс с самого утра отдыхает, ночью плохо спала. Но, прошу вас, не сообщайте ей, что я вам рассказала… Она этого не любит. — Ворошить прошлое? — Люсиль обменялась многозначительным взглядом с Томасом. — Да, согласна, это очень болезненно и неприятно… Нэнси и тут их удивила. — Нет-нет, я не то… Она не любит, когда говорят плохо о её приёмной семье. *** С Изабеллой они смогли поговорить только вечером, в её собственной комнате. Примечательно, что мисс Честер встретила малознакомых соседей в домашнем платье. Оно было теплого коричневого оттенка, как и водится — с шлейфом и с длинными свободными рукавами. Корсет обыкновенно не надевали под такое платье — но, судя по осанке Изабеллы, та носила корсет постоянно. — Слуги говорят, вы плохо спали? Как вы себя чувствуете? — участливо спросила Люсиль, только они с Томасом переступили порог. — Благодарю, мне уже намного лучше. Вчерашний вечер был тяжким испытанием, я слишком много на себя взяла, — говоря это, мисс Честер ковыляющей походкой направлялась от окна к небольшому столику, на котором уже дымились чайные чашки и стояли угощения. Заметив взгляд Шарпов, Изабелла усмехнулась. — Без такого изыска, как МакМайклы. Не побрезгуйте, — она тяжело опустилась в кресло. — Нэнси сказала, вы хотели со мной поговорить? Я к вашим услугам. Её покровительственный тон взбесил Люсиль, но та, по своему обыкновению, стала ещё более вежливой. — Да, мы хотели бы извиниться за вчерашний вечер. Мы поставили вас в неловкое положение, вынудили уйти раньше. — Не извиняйтесь ни в коем случае! — в глазах Изабеллы засверкали искорки смеха, затмив собою утомленность и нездоровую бледность. — Вы меня спасли. Я и не чаяла уйти раньше, а тут такая очаровательная возможность. И ваш танец, сэр Томас — я часто его вспоминала. Это было…чудесно. Я тогда забыла…об этом, — мисс Честер похлопала себя по колену, криво улыбаясь. — А потом опять вспомнила. — Я причинил вам боль, — Томас сел напротив и изобразил раскаяние. — Подарил вам надежду и отнял её так жестокосердно. Изабелла повела плечами. — Пустяки. Не думайте об этом. Как вам чай? А эти конфеты? Вы голодны? Я могу попросить об ужине. — Не стоит беспокоится, — заверили Шарпы почти хором. — Ну, как хотите. Однако вы очень бледны, и меня это тревожит. — Вы тоже бледны, — осторожно заметил Томас. Изабелла хмыкнула. — Боль. Мой верный постоянный спутник. Если не спина, то ноги, если не ноги, то голова. У МакМайклов моё тело издевалось надо мной! Болело всё, даже пальцы, и мне казалось, что я растрескаюсь, как фарфоровая кукла, и развалюсь. «Это многое объясняет», — подумал Томас. Действительно, нашлось объяснение и статичности леди Честер, и её односложным фразам, и непраздничному виду. — Отчего вы не отказались от визита? — Не знаю, — тут Изабелла отвела глаза. — Просто… Мне бывает тоскливо по вечерам. Я люблю бывать рядом с людьми. Смотреть на красивых дам. На танцы. Вы очень красивы, сэр Томас. И вы красивы, леди Люсиль. Вы были великолепны на балу, только… Вам хотелось уйти. Понимаю. Это утомляет — лживые улыбки, изысканные фразы. — Благодарю. Но разве вы не сказали минуту назад, что вам нравится смотреть на красивых людей? — О, конечно! Но многие действительно красивые люди молчат — или говорят так мало, что им приписывают скудоумие. Это неверно. — Вы любите изучать людей, — догадался Томас, надкусывая пирожное. Он не сводил взгляда с Изабеллы, и в тёплом ореоле светильника изучал её изменившуюся внешность. Определённо, она не была красавицей; но её живой взгляд тёмных глаз, особое строение бровей, век и ресниц, подбородок с ямочкой, родинка под нижней губой, сами губы, неровный изгиб которых придавал им насмешливое выражение — ко всему этому можно было привыкнуть и всё это можно было полюбить. Но Томасу противно было даже представлять себе эту женщину объектом своих мечтаний. Он испытывал стойкую неприязнь к её отрывистой речи, в словах которой чувствовалась ирония, к её манере смеяться глазами и кривить губы, поводить плечами и часто оправлять платье, будто пряча больные ноги; к её прямоте, с которой она говорила о тех или иных вещах, к её детской привычке трогать мочку уха или шаркать здоровой ногой. Но эту неприязнь Шарп мастерски маскировал под симпатией и дружелюбием. И он чувствовал, ловил на себе заинтересованный взгляд Изабеллы. И чего стоила её фраза, выделенная теплотой и серьёзностью: «Вы очень красивы, сэр Томас». — Да, я люблю изучать людей. Но не как учёный, а как художник. Это моё любимое занятие с самого детства. — Уверен, вы достигли немалых успехов. — Ну, я не могу не хвастаться некоторой проницательностью по отношению к некоторым личностям. Иногда я довольно жестоко указываю на недостатки человека. Это моя дурная привычка, с которой я борюсь. Но иногда я бываю до невозможности слепа. Вас, например, я так и не разгадала. Леди Люсиль — так вообще представляется мне многоуровневым тайником. — Вы не представляете, какой приятный комплимент только что сделали, — глаза Люсиль блеснули, в губы судорожно дёрнулись, потревожив шрамик над губой. Они поговорили ещё немного о разных пустяках. И договорились о прогулке в парке, после которого Томас должен был сделать Изабелле предложение.