Он и его сестра

Изабелла поерзала в ванной, принимая удобную позу — это было нелегко, потому что сгорбить больную спину было почти невозможно, а откинуться назад… Тогда не хватало место ногам. Правая почти не сгибалась, женщина с тоской рассматривала некрасивую костяную конечность. Только один на один с собой она могла позволить себе быть калекой. Теплая вода была розоватого оттенка — красная глина растворилась, один комочек Белла даже размяла пальцами. Интересно, будет ли кожа сухой, когда тело высохнет? И какие вообще свойства имеет этот материал, за счёт которого Шарпы стали известны? Надо спросить у Томаса. Или у Люсиль — она, кажется, знает об Аллердейл Холле не меньше брата, пусть женщина занимается хозяйством круглые сутки. Размышления об изъянах собственного тела уступили место шустрым мыслям о насущном; в самом деле, было о чём подумать. — Откуда она тут взялась? — на лице Люсиль чётко было видно отвращение, она, кажется, едва сдерживалась, чтобы не отпихнуть собачку, крутящуюся у ног длинного платья. Платье, которое опять было очень тёмное, старомодное и идеально сидящее по фигуре. Люсиль не задала логичный в этой ситуации вопрос: «Зачем вы привели в дом собаку?». Шарп не была удивлена, будто пёсик уже был в доме… Или так только показалось? Томас сказал, что на много миль вокруг нет никакого жилища, то есть сбежать зверёк мог только из поместья… Или Изабелла просто неправильно поняла. Но её сбил с толку ошейник с итальянской (!) гравировкой «Померания» и редкая для здешних мест порода собаки. — Из Бирмингема прибыли детали для твоих машин, Томас, — брат помог сестре снять верхнюю одежду. — Два тяжеленных контейнера; тебе понадобиться Финли, чтобы привезти их. Изабелла тут же вызвалась сопроводить мужа. Но как странно отреагировала Люсиль — её лицо с шрамиками (вот бы узнать их происхождение!) передернулось, руки, почти спрятанные манжетами, судорожно сжались. А глаза… Глаза пронзили Изабеллу неприкрытой ненавистью, Люсиль даже не приложила усилия скрыть это чувство. Либо просто не смогла. — В этом нет необходимости, — жёстко ответила она. — Дома предостаточно женской работы, не надо мешать мужчинам делать своё дело. Объяснение было логичным, слишком логичным. И всё же Изабелла понимала, что Люсиль притянула фразы за уши, а на самом деле думала о другом. Белла уже устала отвергать очевидное и решила примириться с тем фактом, что Люсиль ревнует её к Томасу. Изабелле было не привыкать подстраиваться под тараканов окружающих людей. Верно, у Люсиль есть причины так зависеть от Томаса. И Томас тоже имеет основания покоряться воле сестры. — Правда, Изабелла, — он не называл её «милой» в присутствии Люсиль, Белла это заметила и опять — смирилась. — Ты здесь не заскучаешь. Дорога к почте не развлечёт тебя, скорее, подействует удручающе. — Как скажешь, — она еле успела остановиться и не произнести «милый». — Но я люблю гулять. Можно будет мне иногда ходить с Померанией недалеко от дома? — Конечно, — брат с сестрой сказали это почти хором. Люсиль добавила с приторной улыбкой: — Но будь осторожна. Ты можешь простыть, ветрА здесь ничего не останавливает. Одевайся теплее. И в доме — тем более. — Да, тут холодно. — Мы с Люсиль пытаемся поддерживать тепло, — Томас часто начинал оправдываться, хотя Изабелла не давала повода, не укоряла. — Но холод и дожди вызывают постоянную сырость и серьёзные разрушения, — он поднял глаза к дыре в потолке. — Ещё шахты — прямо под домом, и от того… — он надавил на паркетную доску, и по позвоночнику Изабеллы непонятно отчего пробежал холодок — из-под дерева показалась багровая глина, будто кровь из разреза. — Дерево гниёт, а дом медленно проваливается. Он поднял глаза на жену и сестру; Изабелла задумчиво склонила голову, разглядывая пол. — Что ж… Прогулки будут недолгими. Я помогу, чем смогу. Люсиль, не жалей меня, я не боюсь никакой работы… Только, разве что, высоты. Потолок я починить, увы, не смогу. — Ты уже оказала неоценимую услугу тем, что не испугалась приехать, — Люсиль медово улыбалась, а Изабелла сделала очередное открытие — в каждую фразу золовка добавляла не один и подчас не два смысла. Но Белла не понимала намёков, лишь запоминала каждую фразу. — Втроём здесь будет веселее. — В доме нет слуг, — опять с долей вины в голосе сказал Томас. Верно, он подумал о том, что жена в прошлом была богата и обеспечена, имела десяток служанок, нянек, девок… Только вот Изабелла была рада наконец сама себя обслуживать. — Если ты не сможешь…принять ванну, Люсиль тебе… — Я хочу сама, — твёрдо ответила Белла, поглядев сперва на Томаса, потом на Люсиль. — Пожалуйста. Я хочу, наконец, сама. Всё равно как если бы я ходила без трости… Она впервые тогда прямо сказала о своём недуге. — Как хочешь, — Люсиль произнесла это с равнодушием, и Изабелла была ей за это благодарна. Томас, однако, растерялся — видно было, что он борется с желанием облегчить своей жене участь подниматься по длинным многоступенчатым лестницам и с желанием подчиниться просьбе Изабеллы не замечать хромоты последней. — Тогда…мы можем подняться на лифте, — пробормотал он. — Или… Я могу отнести тебя на руках?.. — он замолчал, поймав взгляд Люсиль. — Предпочтительно на лифте, — несмотря на то, что Изабелла боялась высоты, лестнице она доверяла больше, чем подвижному механизму. Но надо было спасать мужа; впрочем, Изабелла не отказала себе в удовольствии крепко схватить Томаса за локоть. — Всё хорошо, — баронет открыл железную дверь, пропуская Беллу вперёд. Только они вышли, только створка задвинулась, как железная клетка с лязгом поехала наверх. Изабелла изумленно сунула в пролёт голову, муж оттащил её обратно. — Будь осторожна, милая. Влажность в доме влияет на проводку, которая ведёт в шахту с глиной. Поэтому иногда лифт движется сам по себе, и кажется, что у этих механизмов своя голова на плечах… — Здорово! — она улыбнулась, и это было не притворство. Вот что Изабелла обожала, так это неожиданности и неопределенности. Кто знает, куда отвезёт тебя лифт… Томас не разделял веселости жены. — Обещай, что ты будешь очень осторожно пользоваться подъемником и никогда не будешь опускаться в шахты. Никогда и ни за что. Штреки внизу очень ненадёжны. Вообще, будь осторожна, гуляя по дому. Он разваливается на части, некоторые ступени и полы сгнили. — Хорошо, — Изабелла насмешливо дёрнула губой. — Я буду осторожна. А если мне повстречается призрак этого сказочного дома — что мне делать? Она надеялась рассмешить Томаса, но тот ещё больше помрачнел, а жалкая ухмылка погасла так быстро, будто её совсем не было. Изабелла поморщилась, медленно растирая бальзам по плечам. Приходилось сидеть прямо, спина болела, ноги затекли; процедура не доставила никакой радости, пусть и смылась дорожная пыль. Еле выбравшись из ванны, Изабелла первым делом затянула корсет, потом накинула ночнушку и шаль. Трубы булькали, то и дело раздавались странные звуки, похожие на плач. Умом женщина понимала, что это сквозняки; но постоянные заунывные рыдания текли через уши в голову, заколдовывая, дурманя. Такой же звук, очень громкий и очень близкий, напугал Изабеллу в спальне. От неожиданности женщина едва не выронила чашку чая, заботливо приподнесенную Томасом. В доме тётушки де Руф чай пили постоянно; здесь же это был один из способов согреться, а не просто традиция почти всех английских поместий. — Не бойся, — Томас несмело накрыл ладонью её руку. Обычный дружеский жест, и главное, он был тёплым. — Это всего лишь восточный ветер. Когда он поднимается в дымоходе, возникает вакуум, и если все ставни закрыты, то дом…просто… — Томас провёл большим пальцем по костяшкам её руки, будто погладил, — дышит. Знаю, это пугает, — тут же свернул вбок Томас. Удивительно, как ловко он владел интонациями. — Я всегда воспринимала домА как…живых существ, — Изабелла отпила чай и чуть не подавилась — он был довольно горький. — Извини. Непривычный вкус. — Это пираканта, — она заметила на его лице печальное и загнанное выражение. Верно, он снова чувствовал себя виноватым за то, что не может дать жене вкусный чай. Только… Изабелла выросла в истинно английской семье, где чайная церемония была почти священной. И о составе чая им с Александрисом рассказывали так часто и так настойчиво, что в пору было вводить новый урок в их учебный распорядок. Поэтому Изабелла знала, что для чая пираканта малопригодна. Более того — у неё нет каких-то особенных целебных свойств. Вроде бы… — Он очень полезен, — что ж, раз Томас так говорит, то ему, верно, виднее. — В этой части Англии не растёт ничего сладкого. Для того, чтобы тебя не съели, для того, чтобы выжить, необходима немалая толика горечи. Подобно Люсиль, Томас произнёс это так, будто прятал под словами иной смысл. Изабелле вроде и нравилась такая игра — ей будто предлагали загадку — а вроде и хотелось, чтобы хотя бы муж был с нею более откровенным. Опять тяжко вздохнул дом — звук поднялся из шахт и, набирая голоса и массу, поднялся к чердаку, разлетаясь длинным эхом. Супруги одновременно подняли глаза к потолку. Томас, осмелевший за недолгое время знакомства, приобнял Изабеллу за плечи. — Не бойся. — Я не боюсь. Хотя, будь я моложе, мне было бы неуютно одной… — Один из кошмаров моего детства, —тонкие губы баронета превратились в ниточку. — Ты был несчастен здесь, — как можно ненавязчиво сказала Изабелла. Сказала — не спросила, но Томас всё равно поспешил ответить. Почему-то — ложью. — Вовсе нет. Мы с Люсиль придумывали разные игры… Она всегда была рядом. Всегда… Изабелле показалось странным, что эти тёплые по определению слова Томас произносит чуть ли не обреченно. «Это всё усталость, — заверила она саму себя. — Да и вечер — это как раз время для меланхолии». — Я хочу принять ванну, — голос Томаса выдернул из задумчивости. — Ты пока ложись. — Если ты не хочешь спать вместе, я могу лечь куда-нибудь… в другую комнату, — честно говоря, Изабелла ждала эту тему и боялась её. Конечно, было от чего, но женщина привыкла всё переводить в шутку, а шутить в этой ситуации было пошлостью. Поэтому она была мягка и серьезна. Томас взглянул на неё испытующе. — Нет, — наконец произнёс он. — Я…мы просто будем лежать в одной кровати. Думаю, когда я вернусь, ты уже уснешь. — Специально буду лежать с открытыми глазами, — лицо Беллы приняло лукавое выражение. — Чтобы не уснуть ни в коем случае. — Изабелла, я… — растерянно начал Томас, оглянувшись на дверь. «Всё понятно, — Изабелла объяснила это по-своему. — Он стесняется, боится, что нас услышит Люсиль. Мне тоже было бы неприятно ловить через стены звуки, неподходящий для праздного любопытства». — Ох, Томас, да я шучу. Делай, что хочешь. Мне ли ограничивать твою свободу? Мы друзья, и я хочу погреться рядом с тобою, как друг. *** В отсутствие Изабеллы Томас первым делом разжег камин в спальне и положил бутылки с горячей водой между простынями, стараясь не вспоминать о тех, кто прежде здесь лежал… Его мать. Потом Памела. Потом… Он мотнул головой и почти бегом покинул спальню. Воспоминания забились по тёмным углам памяти — будь она проклята! Да ещё в посудомойне Люсиль сперва встретила гневным взглядом, а потом тягуче заговорила (в такие минуты яд сарказма особенно ярко проступал в её голосе): — Что это вообще такое?! Эта гадость… Что она здесь делает?! Конечно, собака стала для Шарпов неприятным сюрпризом. Хорошо что Изабелла была не против нежданного питомца. — Ни малейшего представления, — Томас регулировал пламя в бронзовом нагревателе, чтобы Изабелле было максимально удобно в ванной… Насколько это возможно в этом умирающем доме. Но вода должна была быть горячей — пусть жена согреется… Жена. Его Белла. Друг. — Эта собака… Ты же сказал, что убил её, — Люсиль была так взволнована, будто вместо Померании в их дом забежал волк. Впрочем, основания были, и весомые. — Я просто оставил её на улице, — Томасу удалось сделать голос равнодушным. — Думал, она умрёт от голода и холода. — Неужели? — едко поддела Люсиль. — И как же она питалась всё это время? Верно, объедками… Как и все мы здесь. — Всё изменится, — Томас взял с полки жестяную коробку, безошибочно выделив из тусклого синего кирпично-красную. Люсиль тем временем захлопнула печь и приготовила горячий чайник; её приятно удивило спокойствие Томаса и то хладнокровие, с каким он клал чаинки в выщербленную чашку. Обыкновенно чай для невестки… невесток заваривала Люсиль. — Мы больше не будет голодать. Обещаю, всё скоро будет иначе. — Конечно, скоро всё будет иначе — раз уж ты принимаешь непосредственное участие в нашем деле. Томас не изменился в лице, с мрачной сосредоточенностью он добавлял пираканту в щербатую чашку, украшенную перегородчатой эмалью, как и все чайные принадлежности. Люсиль какое-то время продолжала наблюдать за Томасом, но тот не давал повода в чём-либо себя заподозрить, и она смягчилась. — Я рада видеть твою решимость, — женщина нежно заправила за ухо чёрный локон брата. — Ты повзрослел, мой мальчик. Стал более твёрд…и скрытен. Ты ведь знаешь, что не должен от меня ничего прятать, верно? — О чём ты? — Если тебя что-то тревожит — говори мне. О, Томаса много что тревожило! За прошедшие часы его мир перевернулся раз пять! Он запутался… С одной стороны, Изабелла стремительно становилась чем-то привычным, закономерным, повседневным и даже…необходимым? Томас стал реже вязнуть в прошлом, Белла удерживала его в настоящем, и настоящем жизнерадостном. Чего стоило её восхищение домом — именно восхищение, а не робость, как на лице Памелы, перед полуразрушенной махиной, не ужас, как у Маргарет, и не плохо скрытый за бодростью страх, как у Энолы; либо Изабелла мастерски играла роль, либо по достоинству оценила то, что Шарпы пытались много лет сохранить пусть и не в былой роскоши, но, по крайней мере, в целости. Для неё дом был сказочным замком. Таким, каким Томас очень хотел его видеть — невраждебным, незлым. Брат с сестрой были восприимчивы к мистике этого места — но Белла привнесла в эту мистику что-то чистое, светлое, без могильного запаха, без ореола смерти и увядания, без крови и жестокости — что-то здоровое. Здоровое. Они все были больны. Дом и обитатели. Все, кроме жены баронета. С другой стороны, эта самая «здоровость» раздражала. Томас испытывал низкое и тупое удовлетворение, когда размешивал ложкой отраву в чашке с отколотым краешком. А может, он попросту перестал доверять Люсиль — та была безумна и порой теряла чувство меры и самообладание — стоит вспомнить, как она задушила Памелу и пробила череп Маргарет. А может, он попросту ревновал? Не хотел делиться добычей? Нет, возможно, доля этого собственнического чувства действительно была. Но главным оказалось другое — ощущение власти над непокорной и непонятной Беллой. И страх. Власть — пьянила, страх — замораживал. Томас сам не верил тому, что так спокойно слушает глотки и говорит о полезных свойствах пироканты. Изабелла выпила почти всё, весь невкусный чай; эта вежливость сыграла на руку Шарпам, а Белле — сослужила плохую службу. Томас отлучился в ванную с листком бумаги, пером и чернилами; никто не должен был застать его врасплох: Изабелла — в спальне, а Люсиль обещала сегодня не беспокоить «уставшего» брата. Однако, письмо для Эдит он еле закончил — так сильно тряслись руки. Впервые он убивал. И, главное, в этом не было необходимости — Люсиль ничего не требовала доказать, потому как не знала о том, что Изабелла случайно упала Томасу на колени… Не знала, что тот почувствовал острую вспышку, очень напоминающую страсть. Но не тёмную, не запретную — ту, которой «болеют» мягкие и чувствительные романтики. — Ничего не было, — пробормотал себе под нос Томас. — Ровным счётом ничего. Просто показалось.