Он и его сестра

Ей стало больно на следующий день. Изабелла возвращалась от бедняков, что жили в хижинах неподалёку от почты с целой корзинкой разнообразных продуктов, обменянных на драгоценности и некоторые одежды. Все деньги, которые у неё оставались, она отдала Томасу, оставив себе лишь мелочь. Всяких брошек, заколок, колец, браслетов, ожерелий и красивых безделушек у Изабеллы было навалом, и она ничуть их не жалела. С тканями было сложнее прощаться — в доме Шарпов было невозможно холодно, и каждый лоскуточек казался нелишним. Но и свои платья, накидки, платки и плащи Белла тоже продавала, скрепив сердце. Хотя, узнай тётушка о таком расточительстве… Она была бы в гневе. Резь в животе прервала размышления так внезапно, что Белла едва не выронила бесценную корзину. Схватиться было не за что, женщина сжала пальцы на трости. Боль шла не от позвоночника, как было привычно. Из живота. «Отравилась», — с испугом подумала Изабелла. Неудивительно — хоть Белла ходила раз в два дня «торговаться», всё равно трапезы в Аллердейл Холле были скудны, как Люсиль один раз обмолвилась — из объедков. Однако, пугать Шарпов пока не хотелось, Белла решила понаблюдать за своим состоянием. Боль притупилась, измельчилась и будто затаилась. Будто бы ничего и не было — однако тревога и странная давка в груди не отпускали. А вечером… Вечером всё повторилось, при этом добавились тяжесть в ногах, и сердце билось быстро, будто чем-то напуганное. Изабелла сочла за лучшее отказаться от ужина — она боялась, что её стошнит. *** Томас ковырял ложкой в рагу, Люсиль резала пирог, приготовленный из добытой Беллой муки. — Невкусно? — сестра заметила медлительность брата. И удивилась — в отличие от прошлых лет, в последние дни Шарпы начали питаться более-менее сытно. — Нет аппетита, — отозвался Томас чужим голосом. Он откашлялся и заставил себя произнести: — Она отказалась от еды, Люсиль. Ей плохо. Люсиль улыбнулась, продолжая разрезать пирог. Вообще, весь вечер у женщины было прекрасное настроение. — Конечно, плохо. Она, верно, заболела, — Шарп вздохнула с наигранным сожалением. — Заболела? — в голосе Томаса послышалось облегчение. Смешок Люсиль будто отрезвил голову мужчины. — Зачем ты говоришь так?! — Не кричи, — спокойно урезонила брата женщина. — Ты же не хочешь, чтобы Изабелла всё узнала, верно? — Так это… — Томас задохнулся, ложка выпала из ослабевших пальцев. — Это… — Отнеси своей жене ужин в постель, — в глазах Люсиль прыгали смешинки, совершенно неподходящие к ситуации. — И не забудь согреть её чаем. Отношения Томаса и Изабеллы были довольно напряжёнными, вернее, Белла была спокойна и добродушна, а вот её супруга швыряло из одной крайности в другую. То он смеялся вместе с ней над очередной шуткой жены, и тогда голубые глаза становились чистыми, детскими; то вдруг (может, в следующую минуту) он замыкался в себе, был раздражителен, стискивал зубы и хмурил брови. Иногда он огрызался, и довольно странно. Бывало, Томас спотыкался на какой-нибудь фразе, и пронизывал Изабеллу взглядом, гадая, внимательно слушала она его, или нет. Изабелла считала, что Томас проходит стадию сильного изменения — возможно, у баронета не было друзей, и потому привязанность происходила мучительно. Возможно, Томас столкнулся с любовью — и это чувство его напугало. Белла боялась строить чересчур смелые предположения; она лишь помогала мужу, как могла, не давила на него, не обязывала, и даже не задавала лишних вопросов — например, где вчерашней ночью спал супруг. Она не компрометировала его ни словами, ни касаниями; она не обращалась к нему с ласковыми прозвищами; она старалась помочь Люсиль и стать с золовкой ближе… Изабелла надеялась быть для Люсиль сестрой, но та сводила к нулю все попытки Беллы наладить отношения. Честно говоря, сестра Томаса походила на забитую собаку — отчаянно желала ласки и тепла, и всё же кусала протянутую руку помощи. *** — Томас? — Белла отложила в сторону журнал Vogue (издание 1890-х годов), который она внимательно изучала. Томас замер в дверях, крепко держа поднос — ему вдруг безумно захотелось грохнуть посуду об пол, чтобы эта иллюзия заботы разлетелась вдребезги… Но он не сделал этого. — Я принёс тебе ужин. Ненависть к самому себе, обыкновенно усыпляемая полудремой и неким транссом, теперь бушевала необузданным зверем. Рядом с Изабеллой очень трудно было притворяться. — Спасибо. Но не стоило так беспокоиться, друг мой, я бы спустилась. — Как ты себя чувствуешь? — Томас поставил поднос поверх одеял, пользуясь возможностью отвести глаза. Боялся, что жена всё поймёт. Она всегда усмехалась — так, словно всё знала, всё понимала. — Уже лучше. Думаю, всё дело в сырости, — Белла распустила волосы. — Надо одеваться теплее. Ты тоже, пожалуйста, береги себя. Томас спрятал дрожащие руки за спину. Попытался улыбнуться — получилось просто отвратительно, Изабелла заметила. — Не волнуйся, милый. У меня крепкое здоровье, я справлюсь с этой хворью. — Белла… — Томас и сам не знал, что сказать. Его так тронула смелость жены, её забота о нём… Он не хотел, чтобы Изабелла умирала. Он просто не мог, как прежде, закрывать глаза на очевидное — так мы не можем уснуть ночью, когда глаза слепит яркий свет. Белла была этим светом — и даже её насмешки были чём-то живым, настоящим, пусть и не очень добрым, иногда беспощадным… Он не любил её как женщину — но, без сомнения, она стала родным человеком, спасающим от одиночества, уныния и сонного состояния. — Что? — женщина лукаво склонила голову к плечу. Томас быстро подошёл к ней, оглянулся на дверь. Сел на краешек кровати. Его лицо изображало решительность. — Послушай… Я хотел тебе сказать… «Давай уедем отсюда. Навсегда. Вместе с Люсиль…» Вместе с Люсиль? Ха! Это безумие, сестра не захочет ни за что. Изабелла внимательно слушала и всматривалась в лицо Томаса, на котором одна эмоция сменялась другой. Она пыталась понять, прочитать мысли — Томас чего-то боялся, он хотел открыть какую-то тайну, совершить некое действие, на которое раньше не осмеливался. И зачем она только взяла его ладонь в свою?! Томас вздрогнул, опустил взгляд на руку жены и зацепился взглядом за кольцо. Рубин будто налился кровью и пульсировал… Кровью предыдущих жертв. Нельзя срываться так резко. Нельзя толкать Люсиль на крайности — сестра просто убьёт Изабеллу, решив, что та надоумила Томаса уехать. Белла сказала, что у неё крепкий организм… Она должна продержаться ещё немного. Скоро придет приданное, с почты будут забраны детали машины, та заработает наконец — не может не заработать! Томас будет аккуратно вкладывать в безумную голову Люсиль мысль о бескровии, о спокойной мирной жизни, о том, что не обязательно убивать Изабеллу… Та ведь стала их талисманом удачи! У них пошли на лад хозяйственные дела. И Белла не мешала Люсиль, не лезла в чужой монастырь со своим уставом, как это делала Маргарет. Она не обнимала Томаса при ревнивой Люсиль, как это делала Энола. Она не смотрела влюбленно на супруга, как Памела — отнюдь, Изабелла иногда легонько колола Томаса, так безобидно, что даже Люсиль не могла рассердиться. — Белла… «Я великий грешник, Белла. Я сплю с собственной сестрой. Я отправил в день нашего приезда письмо Эдит, и теперь жду ответа. Я принёс тебе отравленный чай. Я трус, жалкий человек, неудачник и кровопийца, моя милая, добрая насмешница Белла». — Может… Может, прогуляемся завтра? Томас планировал весь завтрашний день работать, потому как холода были уже близко. Работники были приглашены, Финли был готов… Но фраза была сказана, и глаза Изабеллы загорелись предвкушением. — Замечательная идея. Но мы должны пойти вместе с Люсиль. Никто раньше не проявлял такую заботу о недружелюбной сестре Томаса. Шарпа окатило волной нежности к Белле. А та потянулась к подносу, благо тот стоял совсем рядом. Что-то внутри баронета оборвалось и заледенело, когда Белла отпила чай и заела отраву пирогом. Повинуясь внутреннему порыву, Томас мягко взял из рук жены чашку и, улыбаясь, отпил глоток. Потом ещё один. Люсиль тоже добавляла в их с Томасом чашки пироканту — но немного, на всякий случай, если жёны случайно отопьют из чужой чашки. В общем, Томас ничего не почувствовал, кроме знакомой горечи. Может, Люсиль перестала? Передумала? Не перестала и не передумала — это Томас понял, когда его скрутило в ванной. Совершенно очевидно, у Изабеллы был более, намного более крепкий организм… Его вырвало ужином и вкусным пирогом; дрожащими руками Томас спустил воду, вытер рот и на ватных ногах пошёл к коридору, держась за стены. Его лихорадило и мутило, сердце билось как бешенное, голова раскалывалась. — Люсиль? — жалобно позвал Томас. Каким-то чудом он добрался до лестницы. — Белла? Первой прихромала супруга — стук трости был еле слышен за стуком крови в ушах. Сильные маленькие руки помогли Томасу сесть на пол. — Люсиль! — голос Изабеллы был таким звонким, что птицей пролетел по всем коридорам. — Люсиль, на помощь! Мисс Шарп появилась ужасно нескоро — в ночнушке, что съехала с одного плеча, с распущенными чёрными волосами до пояса. Впервые Люсиль появилась в таком открытом (и даже слишком) наряде, и будь Изабелла не так напугана, она бы подивилась. — Томас? — Люсиль бросилась вперёд так поспешно, что её тапочки слетели. Босым ногам было наверняка очень холодно — но женщина ничего не чувствовала кроме паники. — Что с тобой?! Что…что происходит? — Быть может, отравился… — Изабелла запнулась, потому что на слове «отравился» Люсиль вскинула голову. Её стеклянный взгляд был безумен, губы прыгали, ноздри трепетали, как у зверя. — Как…он ведь… Он не мог… — Надо поискать лекарства, — Белла видела, что Люсиль не понимает ни слова, но всё равно говорила, как можно чётче и спокойнее. — Мне нужен аптечный набор. Лекарства, Люсиль… Она прикоснулась к руке Томаса, намереваясь спросить, что именно у него болит — но Люсиль сильно оттолкнула невестку. Так, что Изабелла упала на пол. — Не смей к нему прикасаться, тварь! Не смей! Томас! Томас, посмотри на меня! Изабелла была поражена до глубины души — она уже примирилась с некоторыми странностями золовки, но сейчас Люсиль походила на помешанную. В полупрозрачной сорочке, в переплетении чёрных волос, как наяда. Как очень несчастная и злобная наяда. Белла сочла за лучшее спуститься самостоятельно на кухню — там она схватила несколько склянок — сироп от боли в кишечнике и что-то подобное. На столе стояла бутылка молока — её принесла Белла в той самой корзине. Воду набирать не было времени, и женщина схватила эту бутыль. Люсиль выла каким-то звериным воем, билась над братом (Томаса вырвало, но он смог встать, и теперь оба были на пороге супружеской спальни). Хромоножка уже знала риски, и громко приказала: — Томас, ляг на кровать. Вот так. Люсиль, отойди. Немедленно. Сталь в голосе подействовала — Люсиль отошла, но ястребом следила за каждым действием Изабеллы. Когда процедуры были закончены, Белла позволила Люсиль укрыть Томаса одеялом, вытереть тёплое молоко с губ… — Моли бога, чтобы с ним всё было хорошо, — низким голосом сказала Люсиль. Она не обернулась — Изабелла видела лишь белую прямую спину и струящиеся чёрные пряди. По всей видимости, уходить сестра Томаса была ненамерена. Люсиль сжимала кулаки, комкала край простыни и вглядывалась сквозь темень в лицо Томаса. В жёлтом неярком свете свечи оно казалось восковым — но грудь поднималась и опускалась, и Шарп прогоняла страшное видение. Минуты ужаса прошли, и теперь Люсиль думала, что делать с Изабеллой. Та наверняка в шоке, а то и потребует объяснений. Или извинений. Но на это унижение Люсиль готова была пойти — ведь пока бумаг нет — денег, соответственно, тоже. Пока нужно изображать раскаяние — а потом уж Люсиль отыграется за всё. Прошло несколько часов, ноги окоченели от холода и однообразного сидения, да и всё тело пробрало мелкой дрожью. Но отойти от больного брата казалось невозможным, и Люсиль тряслась, то погружаясь в полусон, то в размышления, то в воспоминания, когда она сидела рядом с Томасом в детстве. Когда на плечи легла шаль, женщина сильно вздрогнула. — Ты?! — хрипло бросила она, не веря. Изабелла прижала палец к губам. — Тсс! Не разбуди, — Белла присела перед Люсиль на корточки. Та воспринимала происходящее заторможенно — поэтому она даже не успела оттолкнуть Беллу, и та быстро и без помех натянула на стопы и щиколотки золовки шерстяные тёплые носки. — Ты вся продрогла, — проворчала Белла. Она двигалась смешно, как гусыня — но тихо. Без трости. Люсиль растерянно глядела на невестку. — Зачем ты это делаешь? — наконец прошипела она. Но шаль не сбросила, с удивлением чувствуя, что холод медленно отступает. Белла опять прижала палец к губам и поманила Люсиль рукой. Обе женщины вышли в темный коридор и остановились у перил антресоли — два белых приведения, одно — с тростью, другое — с длинными, ниже поясницы, волосами. Люсиль понимала, что должна если не извиниться, то хотя бы поблагодарить — но она молчала, не в силах произнести ни слова. Белла первая начала: — Я не знаю, чем он отравился. Если будет совсем плохо, надо будет позвать доктора. — Да, — пробормотала Люсиль. — Конечно. Меньше всего ей хотелось, чтобы в дом попал посторонний — но ведь речь идёт о Томасе… — Где ты спала? — Я не спала. Читала в библиотеке. У вас очень много книг. Люсиль охотно схватилась за эту тему. — Мать собрала большую часть из них. Их привозили издалека, так как она не очень любила путешествовать. Я прочитала почти всё. — Боже, когда же ты успела?.. И какие твои любимые? — По энтомологии. Жан Анри Фабр. — Любишь насекомых? — Я ими восхищаюсь, — Люсиль сама не заметила, как втянулась в разговор. — У них нет ничего случайного, лишь необходимость. Они умеют выживать. Даже их красота и изящество — лишь способ продолжения рода. — Не говори так про себя. — Что?! — Люсиль резко обернулась к собеседнице, но во мраке был виден только силуэт. — Что ты сказала? Изабелла вздохнула. Жена Томаса явно не сердилась, хотя фразу «Не смей к нему прикасаться, тварь!» забыть было очень трудно. — У тебя очень красивые волосы, Люсиль. Можно, я заплету их? Я умею. Это предложение выбило Люсиль из колеи. Она пробормотала: — Ты постоянно говоришь непонятные вещи. Но всё же покорно направилась в свою комнату за гребнем. Изабелла ждала у кровати Томаса с зажженной свечей; Люсиль, ещё не вполне осознавая происходящее и не веря, что позволила себе такую слабость, села на стул, поджимая под себя ноги. Чужие руки невесомо, как бабочки, запорхали над головой, у шеи, вдоль спины; Изабелла не спешила — долго и с явным наслаждением пропускала через зубья гребня шёлковые пряди. Люсиль помнила, как её любимая няня, единственный друг (кроме Томаса) кормилица Тереза гладила голову девочки и говорила таким тёплым, таким непохожим на мамин или папин, голосом: «Красавицей будешь, моя госпожа, настоящей красавицей. И волосы будут твоей самой большой красотой». Однажды маленькая Люсиль, убаюканная этой лаской, уснула в крыле слуг… Её нашла мать и жестоко выпорола, а Тереза была выставлена без возможности попрощаться. — Какие красивые… — шёпот заставил Люсиль вздрогнуть. Изабелла тихо перебирала пряди пальцами, совсем как ребёнок. — Как же тебе повезло, Люсиль. Это настоящий дар. Вот, коса готова; можно потом цветами украсить. Или лентами. Уже светает. Приготовишь чаю? Последняя фраза разбила хрупкий идиллический мир. Люсиль напряглась, выпрямила спину. — Чай. Да. Он согреет. Она вышла в полусне из супружеской спальни и чуть не споткнулась о трость. Изабелла выглянула на звук упавшей палки с недовольной гримаской. — Разбудишь Томаса! — Белла, — откликнула невестку Люсиль. — Подойди. Я должна кое-что сказать тебе, — Изабелла приблизилась. — Томас… Он для меня всё. Смысл моего существования. Единственное, ради чего я топчу эту землю. Ты понимаешь? Белла молчала. Люсиль продолжила отчаянным шёпотом. — Я защищала его от гнева матери. От отца, которого раздражало уже то, что мальчик был болезненный, слабенький… Он, Томас, очень слабый, очень хрупкий, хоть и мужчина. Один раз отец едва не задушил Томаса!.. — Люсиль задохнулась и закрыла руками лицо. Она не помнила, когда плакала последний раз. И сейчас что-то надломилось внутри; это и не плач был даже, а какой-то срыв, царапающий горло и грудь. Изабелла обняла Люсиль, хотя та была выше. Коса ребрилась вдоль позвоночника. — Тише, тише… Всё позади. Томас жив. Он рядом. Он с тобой. — Он рядом… Да, он рядом… — Люсиль с трудом взяла себя в руки, и Белла, тут же почувствовав перемену, отстранилась. Слёзы высохли моментально, мисс Шарп было стыдно за свою сентиментальность. Но Белла и не думала смеяться и даже не жалела. — Самый страшный кошмар, — уже спокойно и твёрдо произнесла Люсиль, — это потерять его. Это…какое-то безумие. Одержимость. Да-да, одержимость. — Я приготовлю тебе чай, — но сперва Люсиль направилась в свою комнату, дабы переодеться в закрытое платье. Такого больше не повториться. И у Томаса непременно надо спросить, что всё-таки произошло.