Он и его сестра

— Вашей сестры нет здесь, — Люсиль убрала с плиты сковороду, помятуя о сожженом завтраке. И только после этого повернулась к Александрису. — Она чувствовала себя утомленной всё утро, лишь недавно нашла в себе силы отправиться на прогулку вместе с сэром Томасом. Свежий воздух, надо думать, пойдёт ей на пользу, да и брата развлечёт — он был сам не свой после вчерашнего. Шарп было неловко говорить одной, но на голос это не повлияло. Он был тягуч и плавен — ни малейшего намёка на внутреннюю смуту. — Я к вам, а не к сестре, — прямо заявил граф, тоже вполне спокойно, даже дерзко. — Уделите мне время? Обещаю не мучить вас долго. Я могу даже…помочь вам в хозяйстве. — Что же, вы и полы готовы драить? — насмешливо вздернула бровь Люсиль. Она вовсе не собиралась заниматься таким неблагодарным делом, зная, что паркет сперва надо восстановить. Но уж очень было любопытно посмотреть, как ответят полыхающие страстью карие глаза. — Если вы попросите — я сделаю. Я весь этот дом подниму до великолепия Букингемского дворца! Люсиль поверила этим горделивым речам. О, граф выполнит обещание… А он может быть действительно полезен, и не только деньгами — ради своей пассии мужчина поставит дом на крепления, починит не только интерьеры, но и трубы, кровеносной системой проходящие в толще стен. Однако, такая подкупающая мужская решимость не вскружила Люсиль голову. Она знала, что за щедрость графа придется платить душой и телом. Душу леди Шарп давно продала сатане, а тело — брату, и оба эти союза чрезвычайно крепки, и разрывать их Люсиль не собиралась — она не могла жить без Томаса и без того давления пугающей мистики, мрака и холода, что были неразрывно связаны с домом. Граф, пышущий здоровьем и вскормленный парным молоком светского общества, просто не вписывался в мир женщины, к которой неумолимо тянулся. — Я знаю, почему вы здесь, — Люсиль развернулась так резко, что звякнули когти железных желудей в декоре платья. — Но вы зря мучаете себя. Я никогда не отвечу вам взаимностью. — Потому что вы дарите свою любовь другому человеку, — спокойно сказал (не спросил) Александрис. Взгляд его, однако, помрачнел. — Да. — Вашему брату. Люсиль вздрогнула, но не отшатнулась и не отвела глаза. Мужчина продолжил ровно и немного грустно. — Не бойтесь, я не собираюсь судить вас. Вы вложили душу и смысл своего существования в единственное существо, которому доверяете, которое любит вас и которое было с вами всегда. Это сполна объясняет чувство, которое многие назовут…самодурством. Я понимаю. Мне остаётся радоваться, что моим конкурентом не стала какая-нибудь кошка… Некоторые люди таким же образом тратят свою жизнь, силы, время и теплые чувства на домашнего питомца. — Не всегда. — Что? Шрамик над губой Люсиль дёрнулся. — Томас не всегда был со мной. Его отняли у меня… Нас разлучили. Но он нашёл меня, — женщина не знала, зачем она говорит, зачем подвергает себя и Томаса опасности быть разоблаченными. — Вы не знаете, что он за человек. Он ангел. Добрый, кроткий. Жизнь обошлась с ним жестоко. А я…делаю всё, что в моих силах, чтобы поддерживать его. Она не сказала главного — насколько Шарпы, брат и сестра, близки. Александрис обернул грязную правду в красивую обёртку жалкой теории. Люсиль едва не улыбнулась, услышав мнение «психолога». Нет, граф не угадал — но пусть находится в неведении. — Я не дам его в обиду, — горячо заверил Александрис. — Он станет и моим братом. Вам не нужно будет переживать за него, — он сделал шаг вперёд, но не решился подойти ближе. — Леди Люсиль, вы так молоды, так прекрасны… Зачем этот обет безбрачия, зачем эта одержимость? Да, знаю… Сложно отпустить человека, пусть и взрослого, которого столько лет опекал. Но… — Не надо, граф, — Люсиль брезгливо поджала губы. — Я никогда не полюблю вас. Я не смогла полюбить даже вашу очаровательную сестру, хоть она и моя невестка. А что, вы взаправду били её? Я слышала. Александрис отвернулся, заложив руки за спину, и прошёлся вдоль стола. Люсиль думала, что не дождется ответа, но вот, граф процедил со слышимой ненавистью к себе самому. — Да. Это правда. Я бил её, когда она только пришла в нашу семью. Она видела мои недостатки и смеялась над ними. — Вот как? Я тоже буду смеяться, — Люсиль сцепила пальцы в замок. — Вы тоже будете меня бить? — Это было давно, я научился признавать свои ошибки! — гордо ответил Александрис. — Да и…после очередной склоки нас с Беллой заперли в одном чулане. Там мы помирились, и — навеки. А когда она простила мою мать, я обещал, что никогда не скажу даже дурного слова о своей сестре, — граф сел на стул, задумчиво глядя в камин. Отблески пламя играли в огненно-рыжих волосах. — Как сейчас помню… Белла лежала на подушках, разбитая, как фарфоровая кукла. Она готовилась к худшему — к тому, что никогда не сможет ходить. Смотрела в потолок, но не плакала, только хмурилась, будто что-то серьезное думала. Когда вошла мама, Белла повернула голову и радостно улыбнулась. Сказала, что не сердится… Люсиль не хотела слушать, она устала от общества графа. Тот продолжал что-то говорить, но в какой-то момент заметил, что Шарп смотрит застывшим взглядом в сторону. — Я утомил вас. Что ж. Рад был свидеться. Знакомое ожерелье, кстати; и очень вам идёт. Сфинксы дремали на ключицах и ярким золотом выделялись на фоне тёмно-синего платья. — Белла подарила его мне, — зачем-то сказала Люсиль. Ясно ведь, что не украла у невестки. — Постойте, граф, — вдруг решилась женщина. — Если вы хотите что-то для меня сделать… — Да? — Александрис жадно подался вперёд. Люсиль удержала мстительную улыбку — ей ничуть не было жаль мужчину. Наоборот, хотелось погубить особенно мучительным способом. Пусть знает, на ком именно он представил возможным жениться. Пусть знает… — Я понимаю, что моя просьба корыстна и неэтична… Но Белла с Томасом хотят наладить бесперебойную работу механизма. Нам нужны деньги, и ждать три месяца… — Я понял, — Александрис мрачно поджал губы, глаза сощурились. Граф де Руф мысленно делал подсчёты. — Я постараюсь решить эту проблему за две недели. — Не думаю, что благодарность здесь уместна, но я благодарю вас. — Ни в коем случае, — граф грациозно поклонился, улыбаясь с вновь поднимающейся изнутри страстью. — К тому же, это будет такой сюрприз для Беллы и Томаса! — О, да, — Люсиль с безумной улыбкой наблюдала за графом, который вспрыгнул на лошадь. Помахала ручкой, когда тот обернулся, и мужчина просиял. — Это будет большой сюрприз… Она не чувствовала ненависти к самой себе. Наоборот — мысль о столь хитрой расправе над обоими отпрысками мадам де Руф грела женщине душу. Изабелла умрёт, возможно — тихо и без особых страстей, так уж и быть. Заслужила за те добрые минутки, которые Люсиль не могла просто взять и выкинуть из головы. Александрис… Шарп всё ему расскажет. После. Убедит в том, что брат сам погубил сестру, раньше времени привезя бумаги. Граф не выдержит такого удара: он убийца (пусть и косвенный, романтическая натура любит драматизм), а любимая женщина — чудовище. Если граф себя не убьёт, она справится сама, пока тот будет растерян и беспомощен. И больше их с Томасом никто не побеспокоит. *** Томас тем временем медленно шёл по лесу — но не там, где Изабелла встретила Фидес, Хоуп и Лавию, а южнее. Утром он чуть не упал в шахту, поэтому счёл за лучшее пройтись, как и обещал, с Беллой по окрестностям. Та не завтракала, чувствовала себя плохо. Вот и теперь — она остановилась, тяжело оперевшись на трость, присела на надломленное дерево. Собачка, виляя хвостиком, кружилась рядом и тихо тявкала, будто подбадривала хозяйку. — Больно? — задал Томас ненужный вопрос. Конечно, больно. «Это целиком моя вина». — Нет, не особо. Просто устала, — Белла ласково улыбнулась. — Улыбнись, Томас. Тебе так идёт. — Я не могу. — Почему? Отчего тебе так грустно? — Не знаю. Не понимаю, — Томас сел рядом. — Леди Кассандра сказала мне, что… — Ах, не слушай, что она говорит! — перебила Белла возмущённым восклицанием. — Она не всегда права, потому что ей во всём хочется быть правой… — Белла, — строго отдёрнул Томас жену, и та мгновенно замолчала. Шарп поднял руку и ласково провёл пальцем по щеке Изабеллы. Послушная. Покорная. Но с чувством собственного достоинства. — Она сказала, что я не люблю тебя. И ты это говорила. И так действительно было. Белла забыла, как дышать. Неужели?.. Нет, это невозможно! — Но ты так быстро стала родным человеком, — Томас положил руку на ладонь супруги, перевернул, рассеянно рассматривая. — Ты…живая. В этом гниющем доме. Он стал тебе сказочным замком… Никто так не видел его. Как ты нашла с ним общий язык? — Просто я увидела его достоинства и не стала осуждать сразу, как увидела, — Белла была серьезна, но привычная ирония никуда не делась. — Я увидела прежде всего, что он прекрасен и интересен. Мы подружились: он меня не пугает, но иногда разговаривает со мной, когда чувствует себя одиноко. Они говорили о доме, как о живом существе, и не казались сумасшедшими. Отнюдь — Белла была разумна и не лгала. — Ты так умна. Так добра. Так чиста, — Томас грустно смотрел теперь уже на лицо Изабеллы, но будто в первый раз видел неровный изгиб губ, маленькую родинку под нижней губой, монгольские скулы, тяжёлые веки… — Кто твой муж? Неудачник… Ты достойна лучшего. — Я люблю тебя, Томас, — Изабелла бережно взяла перебинтованную ладонь мужа, помня об ожоге. — И не смей говорить плохо о себе. Ты только что сказал, что я умна — разве умные женщины выходят за неудачников? — Ты поддалась чувству. И я малодушно воспользовался этим, — Томас тоскливо провёл большим пальцем по запястью женщины. — Уж лучше бы ты никогда не приезжала в Америку, и мы бы никогда не встречались! — Но я здесь, Томас, — Изабелла не показала, как задели её последние слова. — Я с тобой. Я твоя. — Моя, — повторил Томас. Тепло желанного, но запретного тела (намного более запретного, чем тело сестры!) грело ровным жаром закоченелое бедро. — Твоя. Я знала, на что иду. Знала, что буду принадлежать тебе целиком. Моё сердце принадлежит тебе. Мой гениальный ум, — она усмехнулась, — принадлежит тебе. Моё тело принадлежит тебе. Я обещала спасти тебя — как мне спасти тебя от грусти? Томас жадно вслушивался в то, что говорила его жена. Последний вопрос нашёл ответ почти сразу — мужчина потянулся к губам Изабеллы, к этим насмешливым губам… Она отличалась от Люсиль. Томас не знал, чем, но отличалась. А может быть, дело было не в мастерстве, степени отдачи, чувственности и так далее? Может быть, благословенный брак — это не просто формальность? Прикасаясь к Белле, водя руками вдоль синего платья из сукна и бархата, чувствуя, как в день приезда и падения Беллы мужу на колени — каркас тугого корсета, Томас успокаивался и вылезал из ямы подавленности и безнадёжности. Именно сейчас — всё правильно. Он делает то, что должно. О, что это за блаженство — видеть всё на своих местах! — Белла? — Томас поднял голову жены за подбородок. Его глаза встретили шальной взгляд. — Ты позволишь?.. — Здесь? — Изабелла тихо, задыхаясь, рассмеялась. Томаса тоже пугала и будоражила мысль совершить это здесь, при дневном свете, не так уж далеко от дома, у всех на виду. — Всё, что прикажешь, милый. Хриплый голос, чувство власти, единодушие, ощущение себя на своём месте — всё это наполняло Томаса силой и энергией. С Люсиль такого никогда не происходило. Он снял плащ и растелил его на земле. Потом подхватил на руки Беллу — и закружил её, прежде чем мягко опустить спиной на «покрывало». Перехватил её руки, сминая приоткрытые, уже припухшие губы жёстким, властным поцелуем. Пальцы сплелись, но больше Изабелла ничего не смогла бы сделать — её ноги её совершенно не слушались и лежали, как два бревна. Так некстати вспомнившийся недуг-изъян отрезвил Изабеллу и отравил её счастье. — Томас… — прошептала она на грани слышимости. Шарп замер, чуть отстраняясь от лица и обеспокоенно глядя в глаза. — Я…мои ноги… Я не могу двигать ими… Если только ты… — Я всё сделаю, — баронет снова припал к губам, как к чаше с вином. Он был так ненасытен, будто голодный; спустился к подбородку, шее, ключицам… — Говори… — низкий бархатный голос пробрал Изабеллу дрожью до костей. — Говори! Каким-то образом Белла поняла, что нужно говорить. — Я твоя, Томас. Я сделаю всё, что ты скажешь… Ох! Он начал расстегивать пуговицы платья, едва борясь с желанием разорвать мешающую материю. — Я всю жизнь ждала тебя… Только тебя… И теперь я принадлежу тебе… Мой милый… Мой единственный… Мой прекрасный… Это было лучше колыбельной, хотя песня во время интимного процесса выглядела так противоестественно, что обостряла ощущения. Но, как и говорилось, Белла неуловимо удерживала грань правильного и неправильного, и даже близость была чем-то чистым, священным. С платьем было покончено; Томас не стал отбрасывать его прочь, просто раскинул в стороны. Какой красивый синий цвет… Корсет был расстегнут. Под лифом уже была видна упругая грудь — Томас припал к ней через ткань. Белла запустила пальцы в кудри, тихо застонала. Шарп, проведя носом вдоль живота, подхватил здоровую, небольную ногу — в панталонах из белого батиста, с отделкой из бежевых атласных лент и кружев. Поцеловал колено, спустился к внутренней стороне бедра. Белла дрожала и выгибалась даже от слабых касаний, но не вскрикивала и почти не стонала. Неудивительно — эхо итак разносило два шумных дыхания…нет, не на много миль вокруг, но всё же… Томас сдёрнул рубашку, подложил её под голову жене. Дёрнул чуть дрожащими руками ремень штанов. — Белла, любимая, ты… — Нет, давай. Сейчас. — Ты уверена? — Да. Боже, как долго я ждала этого!.. — И как долго? — глаза Томаса лукаво блеснули. От прежней меланхолии и следа не осталось. — С первой встречи, — Белла ничуть не испытывала дискомфорта, лежа нагишом почти на голой земле. Камешки, сучки, чешуйки коры впивались в лопатки, в гудящую поясницу, в затылок — но женщина этого не замечала. — И не стыдно тебе было думать о таком? — Томас тихо рассмеялся, мучая жену касаниями. — Ай-ай, аристократка, девочка из благовоспитанной семьи… — Я хотела стать бродячей актрисой, — напомнила Изабелла, выгибаясь дугой. Позвоночник прострелила боль — но тело решило не подводить хозяйку в такой ответственный момент. Никаких параличей. Никаких приступов. — Это намёк на то, что ты сейчас притворяешься? — Это намёк на то, что пора заканчивать с прелюдиями, — дерзко ответила Изабелла, облизывая пересохшие искусанные губы. Томас зажал Изабелле рот, но стон всё равно прорезал пространство. На открытой беззащитной шее дрожала голубая венка, кулаки сжали синее платье, вминая в сукно землю и лесной сор. По вискам скатились две слезы — Томас нежно стёр их губами. — Потерпи, милая. Боль скоро пройдёт. Но боль долго не проходила — однако, Изабелла была слишком счастлива для этих мыслей. Жена не оставила на спине мужа ни одной царапины: она, будто кошка, втягивала когти, лишь слегка «припугивая». Томас расцеловал тело супруги напоследок, как бы извиняясь за грубые действия. После…всего он не чувствовал неловкости, усталости, давящей вины — в кои-то веки совесть молчала, и Томас ощущал истинно мужскую уверенность. — Спасибо, милый. — Тебе спасибо, милая. — Теперь домой? Или побродим по лесу? — Давай побродим. Знаешь… — Что? Томас с бессильной ненавистью посмотрел в сторону поместья. — Я бы не хотел возвращаться туда. Никогда. Кошмарный дом, который вытягивает из меня все силы. Я в нём — как муха в разлагающимся трупе. — Если ты хочешь, мы можем уехать, — такая простая фраза сбила Томаса с толку. — Уехать? Но куда? Как? Дом — это всё, что у нас осталось: имя, наследство гордость. — Отнюдь, — мягко возразила Изабелла, позволяя себя затягивать в корсет, а после — в платье. — Человеку принадлежит его жизнь, и он волен менять её. — И это говорит человек, который предаётся воле бога, — с ноткой раздражения и сарказма произнёс Томас. Белла не рассердилась. Она говорила с мужем так же ровно и с той же терпеливой материнской любовью, как с тремя бедными девочками когда-то. — Бог наделил человека волей и позволил ему выбирать. Поверь, не бог удерживает тебя в поместье. «Дьявол». — И потом… Все мы гости на этой земле, так зачем страдать, когда можно выбрать другой дом? В любом случае — на время, — Томас с изумлением посмотрел на Беллу. Такая мысль ни разу не посещала его. В пол-голоса Изабелла произнесла, рассеянно перебирая пряди: — «лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову»*. Хм. Мои ноги почти не болят. Ты исцелил меня, Томас. — Я понесу тебя на руках, — хрипло сказал Шарп, отворачиваясь. — Только… Не говори больше ничего. Но они в самом деле шли через лес и потом к особняку молча. Он нёс её на руках, она положила голову ему под подбородок. Рядом крутилась собачка, волоча в зубах трость, но помощницу в набегающем тумане почти не было видно, и издали чётко рассматривались лишь две фигуры. Он и его жена. *** Томас рассчитал всё верно, Люсиль ничего не узнала. Белла не оставила следов ни на лице, ни на остальном теле баронета, а губы… Губы на холоде стали лиловыми, как синяки. — Она плохо ходит, — объяснил Шарп сестре, когда соболиные брови той поползли вверх. — Лишь недавно забылась сном. Я отнесу её и спрущусь. — Хорошо. У меня есть кое-что интересное, что надо рассказать, — Томас заметил, что Люсиль как-будто взволнована? испугана? слишком радостна? — Да? — баронет вернулся, предварительно вымыв руки, лицо, шею, уши и расчесав мокрой пятернёй волосы. Не факт, что запах жены исчез, но… Можно всё списать на банальное присутствие рядом. Впрочем, опасения оказались напрасны — Люсиль не присматривалась к деталям, она действительно была во власти сильной сложной эмоции: торжества, растерянности, злобной радости, гордости и ехидного веселья. — Угадай, кто явился, пока вы отсутствовали? — Не знаю, — Томас настороженно следил за улыбающейся женщиной. Она походила на безумную… Хотя, почему «походила» — была ею. — И кто же? — Наш незабвенный граф, — не стала мучить баронета Люсиль. — Он влюблён в меня, представь себе! — О, — честно говоря, Томас слабо удивился. «…лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда; а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову…» — Любимый, что с тобой? — Люсиль встревоженно тронула щёку мужчины. Тот машинально дёрнулся. — Ты что, ревнуешь? Я ведь люблю только тебя, ты же знаешь! И, даже если бы я захотела, не смогла бы предать нашу любовь. Мы слишком крепко связаны. — Это не ревность… — пробормотал Томас. — Я рад за тебя. Александрис — достойный человек… — Что? — Люсиль отшатнулась. — Достойный… Но… Зачем мне он? Я люблю тебя… А ты… Как ты…можешь быть так спокоен?! Говорю тебе — граф приходил ко мне! — Предлагал руку и сердце? — Нет… Право, это странно. Я не понимаю, — Люсиль издала нервный смешок. — Тебя словно ничуть не трогает то, что в нашу жизнь влез посторонний. Почему ты так холоден, Томас? — Я не холоден, но… Люсиль, я хочу уехать отсюда. — Какая чушь! — воскликнула Шарп. Другой реакции Томас не предполагал. — Ты и вправду не в себе. Тебе надо отдохнуть. — Я должен съездить на почту. — Ты должен немного поспать. Прошу, — Люсиль заботливо поправила воротник мужской рубашки. — Скоро всё закончится. — Скоро? — насторожился Томас. Ему казалось, три месяца — это большой срок. — Бумаги будут у нас через две недели. Сердце Томаса пропустило удар. — Как…через две недели?.. Люсиль ошибочно приняла лепет ужаса за восторг. — Я попросила Александриса выбить из стряпчих документы любой ценой, — губы женщины искривились в торжествующей усмешке. — Он возьмётся за это дело, как благородный рыцарь. — Люсиль, но зачем?! — горестно воскликнул Томас. Женщина повела плечами, с печальной улыбкой склоняя к плечу голову. — Никто не смеет заявлять на меня права. — Ты наказываешь его за любовь? — Он опасен, Томас. Люди, которые так любят — они способны на ужасные поступки. Тебе ли этого не знать. Граф на всё пойдёт, чтобы добиться меня. А если он узнает правду? — Люсиль развернулась к портрету матери. — Будь добр, помоги мне спасти нас. Или тебя не волнует твоя судьба? — Волнует. Поэтому и волнует — я сойду с ума, если этот кошмар продолжится! Люсиль нежно посмотрела в искажённое лицо. — Скоро этот кошмар закончится. Обещаю тебе. И больше не повторится никогда. Ещё одну Изабеллу Люсиль просто не сможет вынести.