Он и его сестра

Если бы не Томас, всё раскрылось бы слишком поздно. Это Изабелла поняла после, а пока она недоумевала, почему ночью ей снова пришлось ночевать одной, и почему на следующий день муж был холоден, раздражителен и даже жесток: за завтраком он злословил, отругал ослабевшую от непонятной хвори супругу за неуклюжесть; на предложение Изабеллы сопроводить на почту распорядился, чтобы та всё сделала сама. Сама съездила, сама проследила за погрузкой, сама расплатилась. Люсиль не скрывала своего ликования, но и она была слишком бледна и экспрессивна. Белла же искренне жалела Шарпов. У Томаса явно начался период серьёзнейшей «ломки» — близость с женой, без преувеличения, стала переворотом, новой страницей жизни. Люсиль же столкнулась с волной очень сильного чувства, на которое не могла ответить взаимностью Изабелла размышляла, как бы деликатнее наладить отношения графа и его пассии, но ничего дельного на ум не приходило. Белла просто боялась вмешиваться — слишком обжигающей и безудержной была страсть, калечащая и эгоистическая. Изабелла не умела любить так безумно, так…жестоко. Доля разума, мудрости и милосердия присутствовала в их с Томасом отношениях. Повезло же ей с мужем. Изабелла не сердилась на Шарпа; ей было интересно съездить на почту, и необходимо — побыть одной. Она вспомнила вчерашний день, лес… Боже, их ведь могли увидеть! Они могли замёрзнуть — шутка ли, лежать голыми на закоченевшей земле? Но холод они не чувствовали, и ничего не беспокоило, кроме… Белла с улыбкой тронула кончиками пальцев губы. Она ждала этого так долго, и теперь может стерпеть любые капризы Томаса. — Это регулятор для клапанов, — мужчина составил список посылок, подробно расписал все детали механизма, даже сделал крошечные рисунки. — Я заказал его совершенно отдельно, в Глазго. Возможно, что он сыграет решающую роль. Быть может, Томас специально посылал несмыслящую в механике жену, чтобы после сорвать на ней злость и обвинить в очередной неудаче. Шарп походил на сумасшедшего — его лихорадило, кудри намокли и вились ещё больше, кожа побледнела и покрылась испариной, глаза потемнели и усердно избегали встречи с глазами Беллы. Та слушала внимательно, не задавала лишних вопросов и кивала с видом знатока. Она ощущала себя матерью двух детей, которая отправляется на базар и выслушивает от сына пожелания. На самом деле, Изабелла была старше Томаса и Люсиль. Но вчера муж был главным — Белле нравилось быть целиком и полностью во власти сильных рук, сильного тела, для которого женщина трепетно хранила своё девство. О, да, она была совершенно неопытна — но эта неопытность сполна окупалась чувственностью. Дрожь каждой клеточки, стоны, змеиные изгибы — всё это заставляло Томаса ответно трепетать, быть нежным, ласковым, и лишь немного жестоким. Снег падал на землю и превращал дороги в грязь, хлюпающую под колесами телеги. Белла отвлеклась от раздумий, неподобающих благовоспитанной леди, когда в нос ударил густой запах вареного мяса и кислой капусты (они проезжали мимо местного бара «Кровавая Рука»). Оказалось, они с Финли давно уже достигли людского поселения: позади через грязно-коричневое марево воздуха и снежинок виднелись дома, больше напоминающие хижины, крыши которых (в большинстве своём) были из соломы. Несколько кирпичных зданий упрямо старались выглядеть прямыми, но на их стенах виднелся мох, и они все были покрыты копотью. Сердце Изабеллы сжалось, когда она представила трёх маленьких подруг в подобных жилищах. Пусть девочки жили не здесь, но их дом наверняка не отличался от хибарок, одним своим видом нагонявших тоску. «С этим надо что-то сделать». Почтовое отделение окружили деревенские повозки, которые грузили и разгружали посылки и ящики, и Финли пришлось отогнать лошадей подальше, дабы не мешать. Старик словно забыл о существовании Беллы, женщине пришлось выбираться из повозки самостоятельно. Она едва не упала, зацепившись за дверцу синим суконным платьем (да-да, тем самым, пуговицы которого лишь чудом остались на месте, когда Томас разоблачал супругу на «супружеском ложе»). Хромая, выдергивая из грязи каблуки сапог и трость, Изабелла добрела до небольшого офиса почтового отделения. Ящики были внушительны, Белла никак не могла помочь с погрузкой, поэтому заплатила свидору, и два невысоких, но жилистых парня принялись таскать детали в телегу. Пока женщина расплачивалась, почтовый клерк завёл с ней разговор; мужчине явно было скучно, а интересная, полная жизнью особа обладала приятным голосом и живостью ума. — Быть может, вам пришли письма? Такой образованной леди непременно должен кто-то писать. Белла вспомнила Александриса и попросила посмотреть, назвав свою фамилию. — Леди Шарп? О, конечно, есть! — он исчез и через мгновение вернулся с тремя конвертами. — Одно адресовано на имя… Л. Шарп. — Это моя золовка. Я ей передам. — Второе — на имя И.Шарп. — Это я. — А третье прибыло издалека, из Италии. Белла озадачилась. Из Италии? Это вполне могли быть тётушка и брат, ведь перед женитьбой Изабелла сообщала, куда поедет и где будет жить с мужем. Но мадам де Руф ни словом не обмолвилась о письме, когда приехала самолично в Аллердейл Холл. Забыла? Это непохоже на неё. — «Леди Э. Шарп», — вслух прочла Белла. Почему «Э», а не «И»? Она ведь не Эзабелла, не Элизабет… Странно. Очень странно. Белла решила во всём разобраться после. Старика Финли Изабелла нашла на погрузке. Прижимая конверты к груди, женщина направилась к повозке — слуга мог уехать один, забыв, что у него есть попутчица. «Интересно, что сделал бы Томас, если бы Финли вернулся один? Отправился бы на поиски? Или ждал, готовя гневную речь?», — Изабелла с удивлением почувствовала, как её подхватывают под пояс и сажают, закрывая дверь. — Спасибо, Финли, — запоздало крикнула женщина. Старик как не услышал, и Белла возвратилась к раздумьям. «Может, навестить Фидес, Хоуп и Лавию? Но…как же письма?» Изабелла вскрыла конверт, где вручную было выведено «Леди Э. Шарп». Увы, отправитель писал на итальянском, а Белла плохо знала этот язык. Что-то она могла расшифровать: например, заголовок непременно начинался с обращения: — «Дорогая Энола», — перевела Изабелла, и в голове звякнул тревожный звоночек. Где-то она слышала это имя… Не слышала. Видела. Белла попыталась восстановить в памяти обстоятельства, при которых слово было найдено — и перед глазами всплыла гравировка на металле. Замочная скважина. Ящик. Шахта. Как же хорошо, что Александрис открыл секрет с замком. — Энола Шарп, — Изабелла посмотрела на конверт. — Леди Э. Шарп. Кто же ты такая? Слишком часто ей встречается это имя, и слишком упорно Шарп хранят молчание. Не похоже, чтобы эта Энола жила давно. Любопытство заставило повременить с визитом к трём маленьким подругам. Глядя на жилистую спину Финли, Белла попросила: — Пожалуйста, милый друг, поскорее. Голова в шапочке удивлённо повернулась. Блеклые голубые глаза посмотрели на Беллу — та несколько испугалась. Она ещё не привыкла к несколько сумасшедшим манерам слуги. — Госпожа? — Я прошу поскорее поехать домой. Сэр Томас ждёт. — Хозяин ждёт, — повторил Финли, — дергая вожжи. — Молодой хозяин Томас Шарп… Белле совершенно не хотелось издеваться над полоумным, но что-то её дёрнуло за язык, и она спросила: — А я — кто? Финли опять обернулся, одним глазом сверля вопрошающую. — Госпожа… — неуверенно сказал он. — Хозяйка. Нет. Не хозяйка. Леди Люсиль — хозяйка. Других нет. — Кого других? — но Финли погрузился в мрачную задумчивость. Тогда Белла решила внести конкретику: — Как моё имя? Финли, милый, добрый друг, скажи, пожалуйста, как моё имя? Старик задумался, склонив голову к плечу. Вспоминал — или перебирал варианты? — Э… Эн… Плохо помню, госпожа, совсем плоха память стала. — Энола? — подсказала Изабелла, опять чувствуя тревогу. — Да! — старик видимо обрадовался находке; леди Шарп не видела его лица, но была уверена, что он улыбается. — Может, Изабелла? — Нет, Энола, — заупрямился собеседник. — Изабеллы никогда не было. Энола есть. И её собачка. Изабелла сжала пальцы на трости. Померания была молодой собакой, едва отошедшей от детского, щенячего возраста. Если пёсик принадлежал Энола — значит, она совсем недавно жила. Может, с ней что-то случилось? Что-то, из-за чего Люсиль никогда не улыбается, а в глазах иногда Томаса появляется необъяснимая загнанность? Изабелла сомневалась, что ей будет открыта правда; оставив Томаса проверять запчасти, женщина передала Люсиль конверт. Вопреки ожиданиям, золовка не выкинула письмо от Александриса в камин, а жадно выхватила и поспешно ушла в свою комнату. Этот жест обрадовал Изабеллу — вопреки кажущейся брезгливости Люсиль явно дорожила отношениями с графом. Тепло разлилось в груди, и первым делом Изабелла распечатала письмо от мадам де Руф. Оно было очень коротко, но согрело Беллу ещё больше: тётушка писала, что навестила крошек Фидес, Хоуп и Лавию и обещала обустроить их жизнь лучшим образом. «Средняя очень похожа на тебя, Изабелла; такая же невоспитанная и дикая». Это означало: «Она, боюсь, станет моей любимицей». Было очевидно, что леди Кассандра если не заберёт всю семью вместе с матерью к себе в дом, то, по крайней мере, даст девочкам образование, а матери выплатит сумму, на которую бедная женщина сможет очень безбедно просуществовать. Но если Хоуп так приглянулась тётушке и так живо напомнила Изабеллу — скорее всего, девочки будут жить в доме мадам де Руф, а матушка Фидес, Хоуп и Латвии будет при них либо учительницей, либо няней, либо, на худой конец, в ряде слуг. А слуги у тётушки жили хорошо. — Пресвятая Матерь, — Белла подняла глаза к потолку, — защити моих крошек и дай здоровья милой тётушке! Но взгляд опустился и упал на письмо из Италии. Белла вернулась к тёмной грозной тайне; о, да, это было что-то страшное, Белла чувствовала это пальцами, водящими по пергаменту. Бумага — то же дерево, и она была пропитана страхом, озадаченностью и печалью. Половицы скрипели под тяжёлыми шагами, когда Белла, шаркая, шла к библиотеке. Лестница на антресоль будто стонала, и в этот раз Изабелла прислушивалась, как звучит дом. Он давно давал ей знаки — но она слишком была занята, чтобы обращать на них внимание. Дерево гнило. Его нельзя было восстановить, оно было неизлечимо больно. Поэтому, несмотря на очарование и сказочность, дом отталкивал, и Белле хотелось уехать. Поместье не было приспособленно для жилья — оно могло сойти за музей, за таинственный замок для детских игр, за место временного обиталища или за форпост глинодобычи. Дом, настоящий дом, в котором семья живёт и растит детей — его нужно искать не в этом пустыре. Но как донести эту мысль до Томаса и, главное, до Люсиль? Англо-итальянский словарь нашёлся довольно быстро; и так же быстро Изабелла перевела письмо. «Друг мой Энола, Почему вы не отвечаете на мои письма? Моя маленькая София уже ходит и говорит, а от её любимой тёти всё нет ни строчки. С тех пор, как вы встретили этого мужчину, вы стали держаться холодно и отстранённо. Вся ваша корреспонденция связана лишь с банковскими делами. Прошу, дорогая кузина, напишите. У вас есть семья, которая любит вас и хочет, чтобы вы вернулись». У Изабеллы дрожали руки, когда она положила письмо на стол, потом засунула в конверт и провела пальцем по маркам. Очевидно, Энола была мертва — и мама маленькой Софии писала письмо покойнице, сама того не ведая. Трогательного в этой ситуации было мало — намного больше было жути. О каком мужчине шла речь? О Томасе? Энола была женой? Или любовницей? Куда она исчезла? Быть может, у Томаса есть брат, который исчез куда-то — или вёл столь недостойный образ жизни, что Шарп о нём не вспоминали в разговорах? А может, Энола сбежала от Томаса, опорочив его имя? Кто знает, что за характер был у этой девушки… Впрочем, из этого дома сбежать хотелось иногда и Белле, что говорить о темпераментной итальянке. — Твоя фантазия однажды стоила тебе ног, — недовольно оборвала поток мыслей Белла. Действительно, хватит выдумывать. Нужно найти как можно больше фактов, а уж потом строить предположения. Изабелла, игнорируя слабость в теле и резь в животе, поднялась сперва в спальню и спрятала оба письма (тётушкино и из Милана) на дно бельевого шкафа. Схватив несколько шпилек, она воткнула их в волосы. Взяла подмышку Померанию и выскользнула в коридор. Пока ехал лифт, Изабелла трижды слабела до обморочных мушек. Она терпеть не могла падать в обмороки, как кисейная барышня, но, увы, теперь силы были не те, что прежде. От волнения сердце больно ударилось о рёбра, и даже пёсик притих, чуя опасность. Белла пыталась убедить себя, что Люсиль ничего не узнает, а если и узнает, не станет слишком сердиться. Изабелла специально взяла Померанию, готовясь, в случае чего, подло переложить вину на хвостатую непоседу. Не сразу Белла проверила урок Александриса — сперва она зубрила теорию, откладывая спуск в опасные шахты. И вот теперь она здесь… Нельзя более медлить — они все очень долго скрывали секреты друг от друга. Белла так и не сказала Томасу о восковых цилиндрах, умолчала и о письме из Италии; тот скрыл имя Энолы и вообще не распространялся о своей прошлой жизни. Люсиль — та и подавно была ходячим секретом. А Дом… Дом пугал плачем сквозняков и скрипом половиц, запирался на засовы и прятался в тень пыльных углов. Это оказалось не так-то просто — но ещё повезло, что заколки попались гнущиеся. Сделав из одной отмычку, а из другой — рычаг, Изабелла протолкнула последний в нижнюю половину замочной скважины. Слегка повернула по часовой стрелке, следуя совету брата: «Мягкость и неторопливость — прежде всего». Это было сложно, потому что поторапливали любопытство и страх, которому Изабелла не могла найти объяснения. Может, так боится ребёнок — что его могут застукать? Очередь была за отмычкой — Белла вставила её в замочную скважину изогнутым концом вверх и нащупала ею стопорные штифты. Медленно, очень медленно Изабелла вручную убрала все штифты и повернула цилиндр. Процесс сопровождало неровное дыхание Беллы и щёлканье. На грани шёпота была слышна молитва — да, миссис Шарп знала, что бог не поощряет «взломщиков», но Изабелла была готова покаяться, если она случайно сунет нос туда, куда не следует. Может, она всё делает верно. *** Этой ночью Томас не пришёл ночевать в спальню, как и всегда. Белла была слишком занята мыслями о своей находке, чтобы обдумывать такое странное поведение супруга, с которым они были не так давно (вчера днём) близки. Белла спрятала фонограф в бельевой шкаф, поставив его с коробкой восковых цилиндров. На нижней полке расположились три конверта, которые Изабелла забрала, не глядя. Больше в ящике с надписью «ЭНОЛА» ничего не было, и из своей добычи женщина планировала извлечь все крупицы информации. Ведь не зря она так долго мучилась… Не зря — это Изабелла поняла лишь через два дня. Ночью не получилось ничего прослушать — Белла, едва дойдя до спальни, почувствовала дурноту и едва не грохнула бесценный фонограф об пол. Наступил приступ жесточайшего кашля, Белла еле успела спрятать под кровать гениальное изобретение Эдисона, когда в комнату ворвался Томас. Именно ворвался — чёрные кудри разметались по лицу, рубашка была взбита, чуть ли не порвана. Но Изабелле было не до анализа внешности супруга — целый фонтанчик крови забрызгал белоснежную ночнушку. Шарп остановился как вкопанный, глядя на ужасающее зрелище. — О боже… — прошептал он, протягивая и отдергивая руки. На пороге застыла Люсиль — в ночнушке, еле прикрывающей грудь и плечи, с чёрным водопадом шёлковых волос. Она молча смотрела, как Томас поднимает жену на руки и укладывает в постель; лишь когда Шарп сел на краешек, да так и остался сидеть, сгорбившись, Люсиль подошла. — Нужно дать ей пить. Томас пронзил сестру взглядом, в котором была странная смесь отчаяния и почти ненависти. — Она ничего не будет пить! — крикнул он, и эхо ударилось о потолок. Глаза Люсиль опасно сощурились, но ответить ей не дала Изабелла. — Томас…воды… Этот хрип прошёлся дрожью по телу Томаса. Позабыв об обожжённой руке, он сжал кулак и глухо застонал. Томас остался на ночь с больной женой к великому неудовольствию Люсиль. Следующие два дня он впадал попеременно то в ярость, то в апатичную тоску, сидя на одном месте или рассеянно бродя с места на место, роняя из рук вещи и не замечая этого. Он разбил чашку с отколотой каемкой и растоптал её ногами — это Изабелла увидела с балкона, а потом слушала ругань брата и сестры. Они, правда, не кричали — шипели, боясь быть услышанными. Но какие-то фразы на повышенных тонах Белла выхватила: — Вздорный мальчишка!.. Прекрати эту истерику… Ещё раз повториться подобное… Не испытывай моё терпение!.. — и: — Что на тебя, дьявол побери, нашло?! Томас преобразился — Белла никогда не видела его таким напуганным и…решительным. Он отступал перед особенно гневливыми репликами сестры, иногда переходил на непонятные мольбы, но те прерывались обвинениями и приказами: — Хватит! Прекрати! Я не могу так больше! Я не хочу терпеть, я не желаю ничего делать… И не позволю тебе… Что «не позволю», Изабелла не услышала. — Ты меня, меня убиваешь… Не менее странная фраза прозвучала тогда, когда Томас кормил жену с ложечки водянистой кашей. Сперва попробовав её на вкус (он, к слову, делал так всё время, и не только с едой: отпивал глоточек чая или отвара, будто проверяя, не горячее ли), он протянул жене ложку и подставил платок, бормоча при этом: — Только через мой труп… И вот теперь, прячась в мастерской Томаса, уже немного поправившаяся Изабелла держала в руках фотографии Памелы Аптон, Маргарет Макдермотт и Энолы Шотти. Томас был неизменнен — молод, утончён, хорош собою; он будто не изменился. Или во всём была виновата фотокамера? Портреты были и парные, и одиночные, в парных фоторамках; все содержались в чистоте, не выцвели и не пожелтели. Меньше всего было сведений о Маргарет — одна фотокарточка и удостоверение на пользование землёй. Больше всего — об Эноле. Она была, пожалуй, самая живая: снимок запечатлел её с кокетливо наклоненной головой, когда она держала чашку и смотрела со смешным лукавством на Томаса; в другой раз она сидела с собачкой (Изабелла узнала и Померанию, и красный мячик). Но это было не всё: Белла зажала себе рот, чтобы не вскрикнуть, когда ей попалась детская фотография. Младенчик, судя по осунувшемуся личику, был мёртв. Сперва Изабелла отказывалась понимать. Потом вспомнила разговор Кушинга и рассказ Томаса: Шарп был в Лондоне, Эдинбурге и Милане. Эти же города обозначались под именами девушек. Постепенно до Изабеллы дошло, что, не получив финансирование проекта, Томас нашёл другой способ поддержать жизнь поместье. Брачная афера. Собрать фонограф после вскрытия замка было пустячным делом. Но вот тяжести в груди тогда, в шахте, не было. Если записи голоса Памелы и Маргарет Изабелла прослушала более-менее спокойно, то откровение Энолы оборвало струну где-то внутри очередной леди Шарп. — Если бы у меня были силы сбежать, — голос был приглушён, говорящая явно боялась быть услышанной…кем-то, кто мог быть с ней в одном доме. — Им нужны только мои деньги, чтобы закончить его дьявольскую машину. Это всё, что им нужно… — Белла надеялась, что несчастная задыхается от переполнявших чувств, но её жалкая надежда разбилась о кашель Энолы. Та говорила через силу; быть может, прикладывала ко рту платок, как Изабелла. — Тому, кто это найдёт, знайте — они убивают меня… — голос стал ломаться и взлетать то истеричных нот: Энола пытал сдержать рыдания, и последние «аккорды» получились еле выносимыми для постороннего слушателя — так это было жутко! — Я умираю! Отрава…в их чае!.. Изабелла убрала восковой цилиндр в коробку и медленно закрыла крышку. Достаточно. Она всё поняла. Спасибо, Энола… Бедная, бедная Энола, которая поняла всё слишком поздно. Как поняла? Нашла конверты с Памелой и Маргарет? Или ей всё рассказали он и его сестра? Называть Томаса мужем теперь было непросто. Изабелла умела прощать, даже предательства, но у неё в голове не укладывалась мысль о собственной смерти. Она, Изабелла Шарп, урождённая Честер, такая живая, тёплая, настоящая, не может умереть! Не сейчас, когда у неё столько сил, мыслей, целей, порывов, столько нерастраченной любви, столько нежности и огня! После оглушающей правды не было ужаса или гнева — только растерянность. Человек, которого она любила, притворился влюблённым, травил её столько времени и вскоре (после получения денег) избавится, как он ненужной вещи. Мелькнуло злое мстительное чувство бросить Шарпам в лицо правду и спровоцировать на убийство, не мучившись долго. Но…тогда Изабелла не сможет остановить чудовище и спасти девушку, которую Шарпы выберут после. Надо проявить весь свой актёрский талант; какого будет улыбаться своим убийцам и спокойно говорить с ними? Надо «смочь». Это тяжелее всего, но это единственный шанс спастись. В конце концов, Белла всегда стремилась доказать, что у неё есть что-то ещё, кроме денег: ум, целеустремлённость, смелость и таланты. Дело чести — постоять за свои убеждения. — Боже, ты даёшь мне этот шанс во спасение других людей… — прошептала женщина, сжимая кулаки. Успокоиться. Нужно успокоиться. Нельзя паниковать. Нельзя срываться на горячую голову… — Помоги. Изабелла услышала, как кто-то идёт, и стала поспешно прятать бумаги и фонограф. Тяжёлые шаги приближались; буквально за пол-минуты Белла смогла привести себя и рабочий стол Томаса в порядок. Она решила не поворачиваться, спешно придумывая оправдание своему напряжению. — Белла? — голос Томаса ударил в спину. Иуда. Убийца. Любимый муж… — Боже, как ты поднялась сюда, ты ведь так слаба, — Шарп подошёл и сел перед женой на корточки. — Машина работает идеально уже целый час! Это победа!.. Белла?.. Что с тобой? Странно было смотреть в глаза того, кто долгое время считался другим человеком. Томас ведь знал. Люсиль убивала, а брат закрывал глаза на злодеяния. Бездействие — преступление. Малодушие — преступление. Он врал, посмел опуститься так низко… Воспользовался доверчивостью и насладился близостью тела, которое всё равно скоро закопают. Это было так больно осознавать, что Изабелла не смогла совладать с лицом. — Я…рада за тебя. Как он может быть таким беззаботно счастливым, когда те же запчасти из Глазго были куплены на деньги несчастной Энолы?! — О… — он был озадачен неискренностью поздравления. Конечно, ведь раньше Изабелла так горячо поддерживала мужа, подбадривала и ждала триумфа. — Белла… Что случилось? — Томас обеспокоенно поднял Белле голову за подбородок. Осторожно, бережно, будто та была хрустальная. Будто он любил. Разве любил? Не ясно, но точно — боролся. Да, это были слабые попытки — но ведь он пытался! В последнее время — особенно. Теперь Изабелла поняла, почему Томас пробовал всё её еду и питьё — он наверняка в ультимативной форме потребовал прекратить отравление. Ясно, почему Люсиль была так раздражена. — Мне…плохо, Томас, — она тщательно подыскивала слова. И вдруг…в голову пришла совершенно бредовая мысль. Не будь всё так серьезно, Белла точно бы расхохоталась. — Я должна кое-что сказать тебе. — Что? — он ободряюще взял в свои ладони холодную руку жены. — Только, пожалуйста… Выслушай. Это очень, очень важно. — Я слушаю, — Томас стёр с лица выражение ликующего счастья; тени под глазами, впалые щёки и напряжённая складочка между бровей вернулись на исходные позиции. — Мне очень плохо в последнее время. Этот кашель, эта головная боль… Тошнота, резь в животе — всё это стало моими постоянными спутниками. — Мы…можем пройтись, — Томас отвёл несчастные глаза. Плечи ссутулись, сделав их хозяина меньше. — Это отвлечёт тебя… Ты хочешь пройтись? «Я хочу уехать отсюда» — Нет-нет, не в этом дело. Томас, ты должен мне поверить… Я давно это почувствовала, с того дня, как мы в лесу… Ну, понимаешь?.. — Томас ничего не понимал, но внимательно слушал. — Знаю, это странно. Так быстро… Но я же женщина, я чувствую… это. Что она теряет, в принципе? Ничего. Белла собралась с духом и выпалила: — Я беременна.