Он и его сестра

Томас моргнул, его руки вздрогнули, а рот приоткрылся, но ни единого возгласа не сорвалось с губ. — Как…беременна?.. — прохрипел он наконец. — Ты? — Нет, Александрис, — всё-таки Изабелла не смогла удержать улыбку. Слишком смешно выглядел баронет. Уголок тонких губ мужчины тоже несмело дрогнул; кроме бескрайнего удивления, холодящего страха и растерянности, Томас почувствовал прилив необыкновенной радости. Отец. Он — отец. Родитель своего ребёнка. Изабелла облегчённо выдохнула — результат превзошёл её ожидания: Томас воспринял новость об отцовстве с трепетным восторгом. — Какое счастье… — вместо бархатного баритона, который отзывался в Изабелле томной негой, Шарп выдавливал из себя тихий хрип, но это была музыка для ушей женщины. — Боже мой, неужели правда? Это не сон? Ты просто умничка, Белла… Ребёнок… У меня будет ребёночек… Боже, это просто чудо!.. — он вскочил и прошёл вдоль стола. Задел бедром край и не заметил этого — для него ничего кругом не существовало, кроме «беременной» жены. — Моя милая, мой добрый ангел, — Томасу не хватало слов и нежных прозвищ, чтобы нахвалить Изабеллу как следует, он то и дело останавливался и смотрел на неё сияющими голубыми глазами. Никакая женщина не может за столь короткий срок определить, носит она под сердцем дитя, или нет. Но Изабелла положилась на то, что Томасу такие вещи неизвестны — да и откуда? Он и в быту бывает по-детски наивен. Стоило только заикнуться о материнском чутье, и сразу отпали все вопросы. Внезапно Дом издал протяжный заунывный стон, похожий на крик смертельно раненого или плач младенца. Томас от страха чуть не упал, да и Изабелла дёрнулась, уронив трость. Шарп поднял палку, снова садясь перед Изабеллой на колени. Судорожно оглянулся на дверь и схватил жену за руку. Пальцы баронета дрожали, но хватка была сильная, отчаянная, чуть ли не болезненная. — Люсиль ничего не должна узнать, слышишь? Ничего ей не говори. Совершенно ничего, — он пытался быть спокойным и весёлым, но Изабелла видела страх на глубине синих глаз. Страх за жену и несуществующего, но такого желанного ребёнка. — Она сейчас очень занята… — Томас пытался найти убедительное оправдание. — Её не нужно беспокоить. Потом…как-нибудь потом мы ей вместе скажем, хорошо? Но только тогда, когда я сам решу. Поняла? — Хорошо, милый, — Белла слабо улыбнулась. — Я всё сделаю, как ты скажешь… Но…мне страшно. — Не бойся, — Томас горячо припал губами к ладоням супруги. — Ничего не бойся. Я найду доктора. Быть может…ты уедешь отсюда. Чуть-чуть подлечишься. Но, главное, ничего не говори Люсиль… Это… Это как игра, да? Делай вид, что всё как обычно. — Хорошо. — Я буду сам приносить тебе еду. Ничего не смей есть или пить из чужих рук. Это могло озадачить другую женщину, но Изабелла правдоподобно изобразила покорный испуг. На самом деле, она прекрасно всё понимала. И её сердце, раненое страшной, ужасающей правдой, потихоньку заштопало рубец — Томас был полон решимости защитить жертву, которую обрёк на погибель. — Не подходи близко к перилам, очень аккуратно спускайся по лестницам. Лучше всего, если я буду тебя носить. Ты слаба, ноги тебя подводят. У тебя может закружиться голова. — Хорошо, милый. Я всё поняла. — Ты умница, большая умница, — он успокаивал её, как маленькую девочку, хоть Изабелла была его старше. — И, последнее: не серди Люсиль, не спорь с ней и не попадайся лишний раз ей на глаза. Поверь…так будет лучше. — Хорошо, — от одного воспоминания об улыбке золовки и немигающем безумном взгляде по коже Изабеллы бежали мурашки. — Будь осторожна, — прошептал Томас, целуя лоб жены. *** Совет был как нельзя кстати, хотя Люсиль ничего подозрительного, кажется, не заметила. Приподнятое настроение и динамичность Томаса очень удачно объяснял заработавший наконец механизм. О, баронет очень изменился: исчезла угрюмость и меланхоличность; по дому и вне дома мужчина передвигался исключительно бегом, перескакивая ступени и сотрясая своим весом полы. Люсиль покрикивала на «мальчишку» скорее из принципа — цветущий вид брата заставлял чётко очерченные гордые губы улыбаться не безумно, а тепло, искренне. Изабелле не пришлось в одиночку собирать свои вещи — этим тоже занялся Томас, и тоже — втайне от Люсиль. В основном это были книги, журналы, рукописи, украшения и прочее, по мелочи; из одежды были упакованы летние платья и летняя обувь, лёгкие накидки и сетчатые перчатки, украшения, кружева и ткани на пошив. Все сезонные, нужные на теперешнюю погоду платья, накидки, шали, муфты остались висеть в шкафу — чтобы Люсиль, опять же, ничего не заподозрила. Томасу, в отличие от Изабеллы, было тяжело лукавить — сестра видела брата насквозь, ведь она всю жизнь была рядом: воспитывала, учила говорить, думать, рассуждать и даже лгать. Направить последнее умение против своей учительницы было очень смелым, крайне отчаянным поступком. Не только Люсиль знала Томаса — Томас тоже знал Люсиль. Он продумывал план спасения жены так же, как составлял чертежи: визуальзировал каждую деталь, соединял одно с другим, знал наперёд, на какой рычаг надо давить, в каком порядке и с какой силой. Баронет действовал осторожно и серьёзно, осознавая важность проекта. Машина была способом наладить постоянный заработок, а Белла… Белла была шансом спастись. Теперь Томас понял это в полной мере. Она оживила его — вопреки нежеланию мужа, его лени и малодушию. Она поставила его на ноги и открыла глаза. Она исцелила его от инфантильного суеверия, но реальная жизнь встретила не хлесткими пощечинами, а солнечными объятиями. Томасу понравилось быть обычным и простым человеком, понравилось говорить прямо, легко и беззаботно шутить… В то время как Люсиль стояла на страже своего дымчатого, чахоточного, мистического кокона, наслаждалась красотой гниения и упивалась тянущим, слабительным страданием. Но он любил сестру. Даже видя её сумасшествие. Правда, эта любовь стала (опять спасибо Белле) любовью брата к сестре, правильной, естественной. Разумеется, прикосновения, поцелуи, красивый голос Люсиль не потеряли враз свою магическую силу — но Томас уже не мог, как прежде, падать в пучину опьяняющей страсти. Он чувствовал её смертоносный огонь, хотя раньше тот не причинял вреда и ощущался жаром. Всё изменилось. И — Томас на это надеялся! — к лучшему. Разум очистился, стал слишком свеж и холоден; Шарпа пробирало порой до костей, когда всплывали воспоминания о прежних женах. Но он старался об этом не думать, целиком сосредоточившись на живой (пока живой) благоверной. Белла будет жить. И не только из-за ребёнка. Хотя… не скажи она о своей беременности — стал бы баронет спасать супругу? Или продолжил бы мямлить, бессмысленно исходить злобой и ненавистью, расточать проклятия и жалкие обещания? Томас не хотел об этом думать. Решающий рывок был сделан, и Шарп испытывал несравненное удовольствие от понимания того, что он поступает правильно (в кои-то веки). *** Люсиль услышала шаги брата только тогда, когда тот был совсем близко; она привыкла, что Томас грохочет каблуками по гнилым доскам. Фотография Александриса была поспешно спрятана под Жана Анри Фабра, но Шарп всё равно увидел. — Знаешь, он ото всех отличается, — Томас оглядел комнату Люсиль. Он до сих пор не мог привыкнуть к целым колониям насекомых, которые находились в этом «вивариуме» — убитых, засушенных или медленно задыхающихся в толстых банках. Немало места занимали острые ножи, альпинистское снаряжение, витрины со всякого рода безделушками: высушенной человеческой головой из Борнео, куклой вуду из американского Нового Орлеана и бесформенными зародышами животных, плавающими в формальдегиде. Всё это вызывало в Томасе странную смесь отвращения и…возбуждения. Неестественная, жуткая обстановка этой комнаты никак не вязалась с тем возвышенным чувством, о котором очень часто говорила Люсиль. Любовь… Что они знают о любви? — Прошу, не заводи снова эту тему, — сухо сказала Люсиль, косясь на угол фотографии. — Иначе я решу, что ты хочешь избавиться от меня. Томас положил руки на плечи сестры. — Ну что ты, родная… Как ты могла подумать такое, — баронет поцеловал чёрную макушку. — Избавиться от тебя… Разве ты вещь? Ты человек, мой любимый близкий человек, и я желаю тебе счастья. — Я счастлива лишь с тобой, — процедила женщина. И вдруг развернулась всем корпусом, глядя снизу на лицо брата. — А ты…любишь меня? Любишь? — Конечно. — Ты не бросишь меня? — лицо Люсиль было таким испуганным, а вся она выглядела такой беззащитной, что сердце Шарп пронзили иглы вины и жалости. — Боже, да разве ты действительно полагаешь, что я могу так поступить?! Люсиль обняла брата за талию, крепко обвив руками. Ладонь Томаса прошлась от белой полоски пробора до уха, другая сжала плечо, ноготь пальца звякнул о «египетское» ожерелье с сфинксами — подарок Беллы. — Я боюсь его, Томас. Боюсь графа, — Люсиль смотрела, не мигая, на кровать — единственный, пожалуй, предмет в комнате, не напоминающий о странных наклонностях хозяйки. Белоснежное бельё содержалось в чистоте, Шарп использовала специальные травы, поддерживая свежесть и душистость ткани. — Он отправился в Лондон, прошёлся по всем конторам, нашёл поверенного… Он сделал невозможное — и не ради сестры, а ради меня. Теперь он опять недалеко, рядом со своей матушкой. Отправил фотографию, попросил взамен мою. Глупый, влюбленный мальчишка, — но в словах Люсиль не было злобного торжества, только горечь. — Люсиль, это большая редкость — такое сильное чувство, — мягко произнёс Томас. Следовало очень аккуратно убедить Люсиль хотя бы приглядется к богатому, красивому и смелому поклоннику. — Это не те стервятники, которых искали сперва отец, потом наша мать. Александрис достоин тебя, он не смотрит на тебя, как на красивую безделушку. — Но он хочет обладать мною! — взъерошилась Люсиль. Воспоминания о женихах, смотрящих на дочь Джеймса Шарпа похотливыми горящими глазами, разожгло в груди женщины чёрную безумную ненависть. Томас поспешил погасить это пламя, уже жалея, что завёл разговор. — Любимая, успокойся… Тебя никто не тронет. Хочешь, я напишу Александрису? — он специально называл графа по имени. — Скажу ему, чего ты боишься, чего не хочешь — и он станет для тебя святым, Люсиль! — Томас сам не заметил, как начал задыхаться. Он крепко сжимал плечи давно поднявшейся из кресел Люсиль, та тоже дышала с трудом, отчаянно. — Нет! Не смей ему ничего говорить! Я не хочу иметь с ним никакого дела. Он — чужой. Он — не ты. Это была, наверное, главная преграда. Главный недостаток Александриса — тот не был Томасом. — Я не способна полюбить кого-то ещё. — Ты даже не пробовала. — Зачем? — почерневшие глаза с мокрыми стрелками ресниц заглянули Томасу прямо в душу. — Томас… Зачем ты задаёшь эти глупые вопросы? Я люблю только тебя… Томас крепко обнял сестру — не сколько желая утешить, сколько боясь неправильно ответить. Его сердце разрывалось от мучений Люсиль. А та, несомненно, страдала. Было видно, что она рассматривает другие варианты, быть может, свою женитьбу. Но всякий раз — несерьёзно, потому что стоило Томасу начать подобный разговор, Люсиль превращалась в несдвигаемую глухую скалу, всё отрицала и принимала противоположные решения. Изабелла тоже видела, что золовка мысленно спорит сама с собой и мечется из крайности в крайность. Но тип таких характеров был Белле знаком: такие люди, долго продумывая благое действие, в итоге на конце ломаются и делают крутую петлю, возвращаясь к привычному, комфортному образу жизни и мысли. Поэтому Изабелла не собиралась ждать, когда её убьют — а Люсиль убьёт, в этом не нужно было сомневаться. Да, возможно, сожалея, плача и прося прощения — но какое покойнику от этого успокоение? Никакого. Белла жалела Люсиль, но не собиралась покорно идти на Голгофу. Но она оценила эти мытарства больной души; дать Шарпам шанс казалось отнюдь не бредовой, и даже не благородной идеей, а долгом. Долгом мудрой женщины и взрослого великодушного человека. Энола просила, требовала разоблачения, неупокоенные души Памелы, Маргарет и безвинного младенца вызвали к отомщению — но Изабелла по своей натуре не была мстительной. Она верила в благодатную силу прощения, величайшего прощения; тем более, сколько Шарпы жили вместе… Изабелла успела рассмотреть жильцов Дома с самых разных ракурсов, и она не смела погубить их. Белла не хотела загонять зверей в угол. Не хотела видеть их наполненные отчаянием (а не надеждою) глаза. Вот почему в письме Александрису Изабелла просила никому не открывать страшную правду. Письмо было написано скрытно, втайне от Томаса; слава Богу, Беллу навестили Фидес, Хоуп и Лавия. Девочек привезли нянюшка и горничная Кассандры де Руф — малышки жили теперь при графине, носили опрятные платья и добротную обувь. Именно Хоуп Изабелла передала послание: приложила к откровенному, молящему о помощи и осторожности, письму конверты с фотографиями убитых девушек. Передала также восковые цилиндры, завернув коробку в ткань и уложив на дно мешка. «Милый брат! Это известие тебя шокирует, но я не сумасшедшая, клянусь!.. Я не знаю, на ком больше вины: на Томасе, который соблазнял девушек, притворялся любезным и любящим супругом, молчал и позволял твориться ужасу; или на Люсиль, которая делала всю грязную работу. Руки обоих в крови — но они всё же люди, живые души, и я хочу спасти их, при этом оставшись в живых! Александрис, умоляю, никому ничего не говори! И повремени с деньгами — по иронии судьбы они удерживают меня от гибели. Но не провоцируй Люсиль — иначе я погибну ещё быстрее, и ты заодно… Они злодеи, они убийцы, монстры — но я видела их светлые стороны, и должна попытаться остановить этот кровавый кошмар!.. Несчастные, исковерканные души — что пережили он и его сестра, из-за чего превратились в таких чудовищ? Прошу, переедь на почтовую станцию — я планирую скоро отослать туда свои вещи. Не показывайся в поместье и не пускай больше сюда сестрёнок — я боюсь за малышек. Сегодня за столом Люсиль сидела бледная и молчаливая — то есть ЕЩЁ БОЛЕЕ бледная и молчаливая, чем обычно. Ты впечатлил её, но она, как ты и говорил, убьёт тебя скорее, чем полюбит и вообще признает в себе это чувство. Они оба непредсказуемы и импульсивны; но Томас на моей стороне. Я соврала ему про то, что ношу в себе его ребёнка. Да-да, ликуй — мы стали истинно-близки, тебе больше не в чем меня упрекнуть. Разве что в том, что я была так долго слепа. Ещё чуть-чуть — и сфинкс с лицом твоей ужасной возлюбленной растерзал бы меня на кусочки». Даже на острие опасности Изабелла умудрилась найти причину для ироничной улыбкой. А может, она хотела немного успокоить брата — какого ему будет узнать правду? — Передай это сэру Александрису, и ни в коем случае никому не показывай! — велела девочке страшным шепотом Белла. Хоуп мрачно кивнула — несмотря на болтливость и динамичность, тайны она хранить умела. *** Ночь опустилась на Аллердейл Холл. Четвёртая ночь после победы в борьбе с упрямством проклятущей машины. Люсиль разделяла ликование брата, но её огорчало упрямство, с которым Томас мешал отравительнице выполнить задуманное. К сожалению, Люсиль не смогла рассердиться всерьёз — поведение Томаса напоминало ей каприз жадного ребёнка, который собственнически прижимает к себе ручонками поломанную игрушку, не позволяя выбросить. Неужели братец забыл, как закончили свои жизни Памела и Маргарет?.. Яд — лишь один из способов. Но если Томасу так хочется… В принципе, Люсиль не испытывала к Изабелле ненависти. Она даже симпатизировала невестке — та была хорошей собеседницей, чуткой слушательницей, даже утешительницей и помощницей. Белла была первой из жён Томаса, кто по-настоящему заботился о золовке. При других обстоятельствах Люсиль и Белла стали бы подругами; но нынешний расклад дел никак этого не допускал: Люсиль была слишком горда, чтобы принимать помощь от посторонних, слишком недоверчива и слишком напугана, как загнанный в ловушку зверь. Дверь скрипнула — сквозь темень Люсиль чётко рассмотрела силуэт брата, и сердце подпрыгнуло к горлу. Пришёл! Всё-таки пришёл!.. Томасу не требовалось ничего объяснять, хотя он сам с трудом отдавал себе отчёт в своих действиях. Надо было прийти. Зачем? Соскучился? Пытался запечатлеть сладкое видение прошлого напоследок? Мучился совестью? Желал успокоить, повторить клятву, усыпить бдительность и спасти таким образом Изабеллу? Всё это смешалось в смутное, пугливое чувство. Люсиль не была против покорного брата — взяла его за руку и усадила на кровать, сама взобралась Томасу на колени, зарываясь пальцами в смоляные кудри. Однако, мужчина взял соблазнительницу за талию и мягко отодвинул. Ему вспомнилось неловкое падение Беллы вот так же, на колени — и это воспоминание было чем-то светлым…ненужным сейчас. Люсиль непонимающе замерла — Томас в качестве извинения обнял сестру и поцеловал шрамик над губой, потом — сами губы. Языки сплелись, словно змеи, повинуясь стуку сердец. — Я так долго ждала тебя… — задыхаясь, проговорила Люсиль, сильнее сжимая волосы. — Я…перестала узнавать своего братика. Ты изменился. Стал взрослее и холоднее. Томас хотел возразить — нет, в нём не остыло пламя запретной страсти, но он взаправду стал взрослее и…лучше? Баронет по-прежнему боялся, но этот страх был благородным, хорошим. Это была не постыдная трусость. — Этот дом меня убивает, — Томас позволил расстегнуть рубашку. Плечо Люсиль оголилось (она нарочно это сделала), соблазняя чистотой, женственным изгибом и лунной прозрачностью. — Я хочу свободы, Люсиль. Мы…могли бы уехать… — Куда? — голос был насмешливым, но всё же сестра спросила! И даже не присовокупила уже порядком избитую фразу «дом — это всё, что у нас есть». — Куда угодно, — Белла говорила: «Мир на Багровом Пике клином не сошёлся», но Томас решил не повторять, боясь ранить чувства сестры. — Мир так велик… И нам найдётся место, обязательно. Мы не можем быть счастливы здесь… — Разве ты не счастлив со мной? — тёмные глаза Люсиль обиженно сверкнули. — Я люблю тебя, — Томас взял лицо сестры в ладони, медленно проговаривая каждое слово, стараясь наполнить их отчаянием и искренностью до краёв. — А ты — любишь? — Как ты можешь… — Люсиль, — строго отдёрнул баронет. Женщина, властная и более сильная телом и духом старшая сестра, замолчала. — Любящие доверяют друг другу. Ты — доверяешь мне? Веришь, что я сделаю тебя счастливой вне стен этого склепа? Дом скоро провалится, уйдёт целиком под землю — зачем хранить этот труп? — Хорошо, но давай… — Люсиль погладила живот мужчины, подцепила пальцами ремень, — поговорим об этом после? *** Изабелла не могла уснуть от боли — нет, Люсиль её уже не травила, но яд пока находился в организме и продолжал своё разрушительное дело. Белла чувствовала себя настолько паршиво, что сквозь сжатые губы порой просачивался стон — а стонать женщина позволяла себе лишь в крайних случаях и наедине с собой. Хотя… Приятное и волнительное воспоминание заставило изломанную, напряжённую линию губ смягчиться. Томас, милый Томас, если бы ты был тогда настоящим… С какой нежностью тот действовал, с каким жаром целовал полную, всё ещё упругую грудь, беззащитно-открытую шею, уродливо-неподвижные ноги… Свои ноги Изабелла ненавидела. А тогда — особенно; именно этим двум несчастным конечностям чаще всего посвящались молчаливые проклятия. Белле стало интересно — а может ли она ходить по лестницам, насколько её хватит? Может, стоит попробовать? Это развлечёт… Томас, конечно, запрещал совершать такую рискованную активность, тем более без особой надобности — но его нет рядом… Когда он так нужен. Белла не могла ненавидеть лжеца — его лицо с печатью страданий прошлого, его голос, простота, скромность и какое-никакое чувство собственного достоинства, сохранившееся в этом полу-развалившемся, некогда роскошном поместье пробуждало в женщине восторг, уважение, нежность и сострадание. Но сейчас что-то злое и озорное подняло больную с постели. Пусть Томас ругается!.. Пусть… Померания проснулась и положительно оценила идею ночного моциона; собачка не тявкала, только скулила и щёлкала коготками по паркету. Нетерпеливо виляла хвостом, когда хозяйка ложилась грудью на перила и переводила дух, давя кашель в мокром от крови платке. Изабелле казалось, что она выхаркала все лёгкие, пока добралась до третьего этажа. Увы, она перепутала дорогу, будучи без свечи и в состоянии полуобморока — мастерская Томаса находилась в другой стороне. А может, привлёк шум? Нет, это был не шум — из глубины коридора лилась песня, и она не привлекала внимание, а манила. Карабкаясь вверх по ступеням, Белла будто не заметила столь непривычных для ночи звуков; в темени дома красивый напевный голос становился волшебством, Изабелла на некоторое время впала в оцепенение, очарованная всей этой сказочной атмосферой. «Боже мой, я и не знала, что Люсиль может так красиво петь», — подумала Белла…и двинулась вперёд, вдрагивая, когда огромные чёрные мотыльки задевали крыльями лицо. Их было невероятно много, за их шелестом слова были плохо различимы. Также, мешала дверь; Белла на пробу повернула ручку, створка с тихим скрипом приоткрылась. Изабелла успела подумать, что она себя этим скрипом выдала, и что Люсиль сейчас прервется… Но две странности заставили женщину не только насторожиться, но и ступить в чужую комнату. Во-первых, Люсиль пела странно, с придыханием, хоть чисто, действительно очень красиво. Во-вторых…непонятные задыхающиеся звуки были слышны с порога. Ещё не видя вполне происходящее, Изабелла начала догадываться, мертвея от макушки вмиг опустевшей головы до кончиков слабеющих (вовсе не от недуга) ног. Люсиль, в сползающей до неприличия ночнушке, с распущенными волосами, пела в сгиб шеи Томаса, гладя рукой другую сторону и ключицы брата. Мужчина покрывал поцелуями голое плечо красавицы, почти кусая, потому что… Вторая рука Люсиль недвусмысленно двигалась в расстегнутых штанах брата. Томас вряд ли услышал скрип двери и шарканье ног, но он почувствовал чужое присутствие и медленно поднял взгляд. Впервые Белла не могла прочесть его лицо, совершенно не могла — ей даже показалось, что муж улыбается, смеётся если не тонкими губами, то глазами!.. *** Сердце Шарпа, заходящееся в безумном беге, подскочило к горлу и ухнуло вниз, опалив напоследок жаром чресла. Сладковатый запах сестры ещё щекотал ноздри, дурманил голову, и Томас не сразу понял, что перед ним жена, а не призрак. Надежда на какой-то благополучный исход (Боже, откуда такие наивные мысли?) разбилась вдребезги при виде шокированного лица супруги. Беременной супруги. Находясь в ступоре, Томас, тем не менее, осознал всю неприглядность картины… А на что он, собственно, рассчитывал? На то, что Люсиль никогда не сорвётся, а Белла никогда не узнает? Дурная привычка убегать от проблемы и закрывать на действительность глаза привела в итоге к очередной катастрофе. Белла смотрела в глаза мужа и ждала объяснений, отрицания, хоть каких-то слов, пусть жалкого лепета — но тут Люсиль, почувствовав, что брат не отвечает на ласки, повернула голову — и увидела причину перемены. Губы исказила торжествующая усмешка — вот кто улыбался неприкрыто. Шалые глаза Люсиль следили за тем, как медленно Белла пятится к выходу, хватаясь рукой за стену, как сереет её лицо… Вот, миссис Шарп остановилась, привалившись к косяку. Томас весь содрогнулся, неверяще выпучив глаза, потому что последующая реакция была совершенно неожиданной. Запрокинув голову, Белла расхохоталась каким-то безумным, каркающим смехом — да так и не смогла остановиться, отступая в коридор и еле выговаривая слова: — Я знала!.. Знала!.. Вы оба… Не сестра!.. Лю…любовница!.. Я…должна была…догадаться… Это…замечательная шутка!.. Боже, какой сюрприз!.. Я ведь видела… Своими глазами!.. Но не могла подумать!.. Этот страшный весёлый смех разносился по всему дому; испугались даже «мёртвые головы», вспорхнув разом со стен и встревоженно кружась вокруг хохочущей хромоножки.