Он и его сестра

— Всё? Что значит «всё»? — Детство. Юношество. Взрослая жизнь. Почему вы сделали такой выбор — убийство девушек ради наследства. Расскажи всю правду. — Всю правду… — Люсиль была по-прежнему озадачена. — И зачем тебе это? Хочешь потянуть время? Но Томас не на твоей стороне. Он мой, — жестокая улыбка сломала алые губы, — ты сама это видела не так давно. Ему незачем помогать тебе, ты всего лишь случайная и нелепая привязанность. Скоро всё закончится — зачем тебе правда? Правда, которую ты унесёшь с собой в могилу? «Ещё не вечер», — мрачно подумала Изабелла. Было чертовски неприятно осознавать, что её уже похоронили; но ведь это Люсиль… Она специально так говорит. — Последнее желание приговорённого, — чувство юмора хозяйке не изменило. — Да и что нам делать несколько часов? Почта далёко, сэру Томасу придётся бороться с бураном… У нас много времени. Я буду первая из жён, кто узнает мотивы ваших преступлений; считай, что мне станет спокойнее. Понимание — великое благо. Люсиль задумчиво склонила голову к плечу, рассматривая невестку и явно отыскивая подвох. — Ладно, — рассказчица имела несколько растерянный вид. — И…с чего же мне начать? — Твои родители, — подсказала Изабелла, смотря с подкупающим вниманием (даже кашель отступил). Будто забыла о боли, терзающей тело. Об обидах, которые обычному человеку сложно простить. О том, что золовка отняла у невестки возможность ходить. Перенесённые горести взаправду научили Изабеллу мудрости и спокойствию. Глядя на неё, Люсиль хмыкнула. — Ты так непохожа на них… Никто не интересовался нашим прошлым, все девушки только устраивали истерики. Хм. Наши родители… Наши родители люто ненавидели друг друга. Ни о каком счастии, любви и уважении не могло идти и речи. Брак был заключён по расчёту: отцу был нужен наследник своего рода и дела, а у матери не было выбора. Можешь себе представить, в какую он пришёл ярость, когда я появилась на свет, — Люсиль хрипло рассмеялась. — Для матери я и подавно не была желанным ребёнком. Она из-за меня потеряла девство — это не самое приятное ощущение… Впрочем, откуда тебе знать? Изабелла, понятное дело, не стала возражать. Она помнила очень хорошо, когда впервые отдалась мужчине… Но Томас был очень сдержан и аккуратен. Она не могла представить, что испытывает девушка, которую подчиняют грубой скотской воле, которую принуждают к близости вопреки нежеланию и страху жертвы. Хотя за свою жизнь Изабелла видела многое. Она встречалась с человеческим горем, с женским горем, но эти встречи её не ломали, хотя душа невыносимо болела, сочувствуя несчастным. — Затем она мучилась родами, — тем временем продолжила свой жуткий подробный рассказ Люсиль. — Мне говорили, что я ни разу не пробовала материнскую грудь. Мать выжимала своё молоко и отдавала его нянькам, а те кормили меня, одевали и мыли. Вскоре мама перенесла повторное насилие, после которого родился Томас. Отец, однако, даже не поблагодарил свою жену, даже не взял долгожданного наследника на руки. Добившись от Беатрис желаемого, он потерял к ней интерес; а Томас не воспринимался как человек. Отец собрался ждать, когда мальчик вырастет, и уж тогда намеревался заняться воспитанием, — в голосе женщины прозвучала неприкрытая насмешка над подобной глупостью. — Мне на тот момент было всего два года. Но когда я подросла, то стала для Томаса всем: другом, матерью, няней, сказительницей, учительницей, защитницей. Словом, всем. А он был смыслом моего существования. Ты бы видела его ребёнком… Томаса. Его большие голубые глазки, смотрящие тебе в самую душу. Его мягкая шёлковая кожа. Его чёрные вьющиеся волосы, как у маленького ангела. Помню, когда мне было шесть, я пыталась накормить его грудью, — ласковая улыбка осветила лицо Люсиль, Белла невольно тоже улыбнулась. — Томас тогда сказал, что, возможно, грудь должна подрасти, тогда в ней появится молоко. Он был…таким милым мальчиком. На него невозможно было сердиться — так мне казалось. Но наши родители умели только ломать красоту. Разбивать её на осколки. И мне иногда приходилось быть строгой, потому что отец и мать не прощали даже невинных шалостей. Не могу сказать, кто был суровее… Отец бывал дома довольно редко. Но его рука была тяжелее. Мать…она срывала на нас злость. Рвала мне волосы. Долго и визгливо кричала, и её голос вливался гвоздями мне в мозг. Но я всегда брала на себя вину, подставлялась под удары… — А Томас это видел? Видел, как ты принимаешь наказание вместо него? — вдруг перебила Изабелла. Люсиль кивнула. — Он заступался за тебя? — Нет, — Люсиль сощурила глаза. — Я запрещала ему. И потом, он боялся, ведь он был слабее меня и попросту не выдержал бы. — Ты ему так сказала? — Я не позволила бы никому оставлять уродливые шрамы на его тонкой коже! — раздражённо вскинулась Люсиль. — Или сломать его хрупкие кости! Мне приходилось жертвовать собой, чтобы он не пострадал — даже когда Томас был виноват! Зато потом он лечил мои раны… — И обещал быть послушным? — Да, обещал — и что с того? Если бы он не научился обуздывать свои порывы, даже я не смогла бы оградить его от беды! Как же ты не понимаешь — Томас всегда жил в мире иллюзий, он надеялся на одобрение отца, на то, что однажды мать будет с ним ласкова. Я же прекрасно видела гнилые души этих монстров, прекрасно знала, что чудо не наступит. И Томас научился доверять мне, поэтому я спасла нас. Спасла нас обоих. Изабелла сочла за благо промолчать, но мысленно пришла к умозаключению: когда ребёнок избегает наказание, он чувствует облегчение. И вину. И благодарность. И муки совести. И этим можно легко манипулировать, что Люсиль и делала, хотя сама, возможно, не отдавала себе отчёт. Думала, что учит брата, но на самом деле делала его зависимым. Ручным и преданным зверьком. Как же Белла была права… Томас сосредоточенно мастерил подарок для сестры, изредка шмыгая носом. Дети пробрались в библиотеку — Люсиль обещала показать самые непристойные картинки, которые только можно вообразить, на срезе страниц, но совершенно неожиданно нагрянул отец. Томас успел спрятаться, а Люсиль… Она всё взяла на себя. Как всегда. И, как всегда, Томас испытывал облегчение и жгучий стыд: в ушах стояли рычание отца, обзывающего Люсиль ужасными словами, скулёж девочки, которую великан сперва ударил хлыстом, а потом потащил к Беатрис вместе со злополучной книжкой. «— Твой брат видел это? — Нет-нет, он хороший мальчик. Папа, умоляю вас!.. — А ты испорченная дрянь! Как и твоя мамаша! Повтори! Томас зажимал себе рот, стараясь дышать как можно тише. Люсиль послушно говорила, что отец от неё требовал, но бросала на брата твёрдый взгляд и еле заметно качала головой, приказывая оставаться на месте. — Пойдём к этой развратнице, покажем ей, кто вылез из её прогнившего чрева!» Чёрные бумажные крылья поднимались и опускались, стоило дёрнуть ниточку на спине. Томас с удовлетворением осмотрел результат своих трудов, и в этот момент дверь мезонина скрипнула. Люсиль, спотыкаясь, добрела до кровати и рухнула на подушку лицом вниз, пряча опухшие от слез нос и глаза. Томас присел рядышком, дрожащей ладошкой гладя чёрные волосы девочки, торчащие в разные стороны. — Боже, Люсиль…мне так жаль! — Томас, ты никогда не должен признаваться, что был в библиотеке. Отец считает тебя хорошим мальчиком, мне сильно попадёт, если он всё узнает. — А я не хороший мальчик? — нижняя губа Томаса задрожала. — Нет, — печально ответила Люсиль, приподнимая голову. — Ничего бы не случилось, если бы ты не попросил показать тебе картинки. Томас нахмурился. — Показать? Но я никогда не просил показывать их мне. — Нет, просил, — твёрдость в голосе не уступала камню. — Ты что, не помнишь? Ты же говорил, что тебе о них рассказала Полли. Я всего лишь показала, как надо смотреть. — Правда? — Томас пребывал в растерянности. Он ничего такого не помнил, но… Люсиль так убеждённо говорила. — А папа любит Полли больше нас обоих. Поэтому он побьёт не её, а тебя. — Но я же не… — однако мальчик замолчал, совершенно запутавшись. Бледные, впавшие от голода щёки горели, ладони стали влажными. Ночная бабочка упала на пол. — Какая прелесть! — Люсиль свесилась руку и взяла подарок. — Как ты сумел сделать такое? — Я сделал это для тебя, потому что мне тебя жалко… Жалко, что тебе попало. А это значит, что я хороший. Правда, Люсиль, я хороший, потому что мне жаль тебя! Мальчик выпрашивал это признание, как нищий милостыню, с надеждой заглядывая в лицо сестры. Люсиль не ответила, она вытянулась, морщась, на кровати. — Мне так больно… Ты поможешь мне? — Конечно, Люсиль! Бедное платье, всё изорвал… И твоя спина… Я не знаю, как помочь, он так сильно ударил. — Они, — с ненавистью выплюнула Люсиль. — Ничего. Я скажу, а ты сделаешь.* Люсиль говорила, а Томас делал. Потому что её воля была сильнее его. Изабелла не стала углубляться в философию — дети выживали, как могли, и не чужому человеку навязывать свою мораль. И потом, Белла жаждала знать продолжение. История только началась. — И нет никакого доброго воспоминания из детства? Может, кто-то из слуг дарил вам свою заботу? — Да, — Люсиль снова тепло улыбнулась. — Тереза. Кормилица. Но мать выгнала её, когда я случайно заснула в крыле для слуг. Меня жестоко выпороли — но что это была за боль по сравнению с болью потери? Томас был слишком мал, он не помнит той женщины, — Шарп вздохнула. — С другими слугами, с работниками, шахтёрами, их детьми нам было запрещено общаться. Правда, я в этом не особо нуждалась. У меня были книги. Насекомые в саду, которых я собирала и рассматривала часами. Рояль, на котором я разучивала пьесы, когда мама отсутствовала. Томас вырезал игрушки в мастерской. Ещё… — Люсиль переложила ногу на ногу, расслабленно откидываясь на спинку кресла, — мать часто болела, и мне доверялась малопочётная роль сиделки. Было нелегко…зато я научилась разбираться в лекарствах и притираниях. «И в ядах», — мысленно добавила Изабелла. Поперхнулась воздухом, когда Люсиль выдала: — Я ухаживала за ней в этой кровати. Да-да, в этой, на которой ты сейчас лежишь. Отец, как я и говорила, был тираном, он сломал матери ногу. Наступил на неё своим сапогом, с наслаждением слушая хруст кости и ужасающий крик. И снова мне нужно было сидеть рядом, кормить, поить, мыть, одевать, прихорашивать. Обрабатывать мазью раны. Мама так и не оправилась, и с тех пор ходила с тростью. Белла теперь отчётливо понимала, чем были вызваны косые взгляды Шарпов в её сторону. Конечно, хромоножка напоминала Люсиль и Томасу их мать. — Звук твоих шагов так напоминал мне о ней, что порой я верила в возвращение Беатрисы Шарп с того света. Верила, что…дух отомщения пришёл за мной. Но ты научила меня не бояться ни духов, ни призраков, — Люсиль задумчиво оглядела невестку. Это была не благодарность, нет, скорее…злорадство, будто Люсиль удалось вырваться из какой-то выдуманной западни. — Твоя схожесть с матерью была так…комична, так нелепа, что хотелось смеяться над глупым детским страхом. — Так что же случилось в итоге с вашими родителями? Они умерли? — Изабелла решила мягко вернуть разговор в прежнее русло. — Конечно, они умерли, — Люсиль победоносно выпрямилась. Её красивые потемневшие глаза засверкали. — Иначе и быть не могло: всякому, кто пытается нас разлучить, уготована смерть. Над Томасом нависла угроза, и мне пришлось действовать. — Угроза? — Когда начались серьёзные финансовые сложности, наш отец стал больше пить. Он и так в последние месяцы своей жизни еле походил на человека — во хмели он превращался в какое-то бессловесное мычащее и рычащее животное. В доме стали появляться…неприятные люди. Собутыльники, такие же животные. Бабы, с которыми папаша не брезговал совокупляться при домочадцах. Они визжали, как собачонки, ничуть не стесняясь хозяйки. А если гостей не было или проходило похмелье, отец уносился в леса на охоту, совершенно забросив шахты. Вскоре из дома были выгнаны почти все слуги, которым не из чего стало платить. На меня была возложена вся работа по дому. Уборка. Готовка. Поддержание тепла. Кормёжка скота. Даже убийство и свежевание животных. — Боже мой, но ведь ребёнок не должен этим заниматься! — воскликнула Изабелла. Люсиль такая реакция позабавила. — Я об этом даже не думала. То, что в большинстве семей считается нормальным, для нас было диковинкой. Например, я совершенно не знаю, что такое отцовская похвала. Материнскую ласку я получила совсем мало от Терезы. Я не знаю, что такое сытость. И потом…я научилась быть сильной и решительной. Телесная выносливость досталась мне от отца, а железная воля — от матери. Но Томас… Он лишился мужского общества, рос замкнутым мальчиком, чурающимся физических нагрузок. Отец считал его неженкой и не скрывал своего презрения, из-за чего мой брат лишь сильнее желал ему угодить. Так, Томас начал ездить вместе с отцом на охоту. И вот однажды, — голос Люсиль стал низким от ярости, по коже Беллы побежали мурашки: она примерно представила, какой её ждёт сюжетный поворот, — отец погнался за стаей тетеревов, бросив своего сына в лесу. Когда Томаса нашли, он был весь изранен и едва жив. Один этот вид тронул бы любое черствое сердце — но у папаши сердца давно не было! Он ни разу не подошёл к постели наследника. И в то время, когда Томас метался в бреду, баронет Джеймс Шарп кувыркался в большом зале с двумя шлюхами! Вот тогда…я твёрдо решила убить своего отца. Своего любимого папочку, — последнее Люсиль выплюнула с нескрываемым отвращением и чёрной ненавистью. — Он действительно мерзавец, — прошептала Изабелла. — Оставить в лесу своего ребёнка. Ребёнка, который на всё готов, лишь бы быть признанным. Чудовищно. — А чего стоит случай, — вдохновлённо продолжила Люсиль, — когда это чудовище чуть не задушило Томаса насмерть, наказывая мальчика за какую-то провинность! И знаешь, что он сказал при этом? «Мёртвым ты меня не разочаруешь!» Маленькая девочка с плачем дёргала руку отца, пытаясь оторвать огромного мужчину от своей жертвы. Томас взял охотничий нож, выпавший из ножен, когда отец небрежно бросил седло и охотничье снаряжение в холле. Острое лезвие прекрасно справилось бы с неподатливым деревом, и на Рождество для Люсиль была бы готова чудесная кукла-фокусник… — Ты не только слабак, но и вор! Как ты только посмел! Да ты знаешь, что я с тобой сделаю, сопляк? — Папа, пустите! Вы же его убьёте! — прорыдала Люсиль, но мужчина оттолкнул дочь так, что та отлетела на добрых три метра. — Убью! И будет мало! Ты позоришь свою фамилию, щенок, свой род, меня, своего отца!.. Томас хотел отправдаться, сказать, что взял сиротливо лежащий нож по ошибке, полагая, что вещь принадлежала недавно выгнанному повару… Но всё, что мальчик мог — это хрипеть, царапать мясистую клешню душителя и отбивать пятки о стену, к которой Томас был прижал, на которой буквально висел, удерживаемый за горло одной отцовской рукой. Он просто не знал, что нож отцовский… Он просто не знал. А когда отец на весь дом заявил о своей пропаже, не посмел лично вернуть вещь на место — прокрался в чужую комнату, где «воришка» и был пойман. «На месте преступления». — Пускай и подохнет, — лицо отца расплывалось, перегар и винный смрад забивали ноздри. — Мёртвым ты меня вряд ли разочаруешь… — На протяжении нескольких недель я кропотливо собирала мышьяк, остающийся при обжиге глины, чтобы отравить воду во фляге. Мне нравилось думать, что я обернула дело жизни отца против него самого. Также я подрезала подпругу на седле и выдернула два гвоздя из подковы лошади. Баронет Джеймс Уильям Шарп упал с лошади и сломал себе шею, — Люсиль мечтательно улыбнулась, очевидно, вспоминая свой детский триумф. — Достойное завершение жизни. После этого, однако, начались другие проблемы: мы скатились чуть ли не до нищеты. Слуги бежали из поместья, как крысы с тонущего корабля; работа в шахтах остановилась, мать совершенно не интересовалась глинодобычей. Она подолгу бродила по окрестностям, а дома тратила время лишь на переодевания, размышления, чтение или музицирование. — Полагаю, вы с Томасом стали чувствовать себя свободнее, — осторожно сказала Белла. Люсиль поняла намёк. — С учётом того, что все домашние обязанности по-прежнему лежали на мне — нельзя сказать, что мы целые дни проводили с Томасом вместе на чердаке. Но, несомненно, безлюдный тёмный дом надёжно скрывал нашу маленькую тайну от матери. А та…с годами стала ещё жёстче и холоднее. Она будто медленно каменела, не замечала ничего вокруг. Мы для неё были пустым местом, пока не привлекали внимание и пока ей что-то не требовалось. Белла поймала себя на том, что мысль о любовной связи Томаса и Люсиль не вызывает в ней отталкивающих чувств. Нет, она начала понимать и даже…сочувствовать? В самом деле: изгои в собственном доме, отрезанные от окружающего мира, росшие в атмосфере грубости и жестокости и лишённые ласки, понимания и банального внимания взрослых, дети находили утешение друг в друге. Это был их мир, наполненный мыслями-самородками, идеями, которые другим детям показались бы дикой сказкой. Люсиль словно услышала безмолвные рассуждения Изабеллы. — Любовь, которую дарили мы с Томасом друг другу — единственная, какую мы знали. Мы были юны. И любопытны. Различия…наших тел захватывали наш интерес целиком, но мы чувствовали, что эту священную тайну надо прятать. И никто ничего не знал. Даже не догадывался, чем мы занимаемся на чердаке, одни в огромном доме, — румянец окрасил мраморные скулы в бледно-розовый. — Знаешь, я помню тот день, когда Томас…овладел мною впервые… Белле как благовоспитанной леди не следовало слушать подобное. Но бесстыдство, пугающая анатомия запретной страсти были неотделимы от жизни наследников Аллердейл Холла, а потому Изабелла внимала каждому слову, пропускала через призму своей души эти слова и прощала, прощала, прощала… — Рано утром нас разбудили крики, и это было не завывание Дома. В глиняной шахте произошёл обвал, погибли некоторые шахтёры, многие из которых были нашими ровестниками. Красная глина покрывала их тела, — судорога прошла по лицу Люсиль, она смотрела сквозь стену, не моргая, будто всматривалась в прошлое, будто воочию видела призрачные образы. — На белом снегу они казались окровавленными ангелами. Для Томаса это было зрелище не только невероятно печальное, но и странным образом…возбуждающее. Как и для меня. Я сказала, что души этих подростков возродились в чёрных мотыльках и теперь следят за нами. Мы думали об этом, когда отдавались друг другу, — Изабелла не дрогнула, даже когда искусительница вцепилась в неё когтями пристального немигающего взгляда. — Целиком. Без остатка. Без стыда. Я выцеловывала каждый сантиметр его кожи. И он — тоже. Впрочем, тебе не понять этого. Ты никогда не узнаешь, что это такое — быть любимой женщиной. — Да разве это любовь? — тихо проговорила Белла. — Это страсть, но никак не любовь. Я могу понять тебя, я знаю, что людей возбуждает кровь, истязания, крики и мучения, а некоторым нравится, когда над ними издеваются. Но…это что-то болезненное! Это какой-то надлом, поиск, это какой-то пожар, в котором любовь неспособна выжить! — Ты снова говоришь непонятные вещи, — в раздражении повела плечами собеседница. Да, это был серьёзный недостаток: Изабелла пыталась облечь мысли в слова, но торопилась, и хорошие, убедительные аргументы вылетали изо рта сумбурно, нелепо, слишком быстро. — Многое ты понимаешь! На чем строятся твои теории? Ты просто начиталась книжек и наслушалась баек о неком возвышенном и кристально-чистом чувстве, которого вовсе не существует! Не учи меня, что такое любовь! Ты когда-нибудь ощущала ласковый поцелуй на шраме, оставленном тростью? Ради этого я была готова претерпеть любые муки! Грязь, похоть, боль, даже злоба — всё это мы попробовали на вкус, и Томасу понравилось — не сомневайся! Я видела его лицо… В моей спальне я даже поставила зеркало, чтобы мы оба видели, как всё происходит со стороны, — она неприятно рассмеялась, любуясь сжатыми губами соперницы. Но в следующий миг усмешка погасла. — Но наше счастье оказалось недолгим. Наша мать увидела нас… Черт её дёрнул подняться на чердак тогда. Она всё поняла. Видела бы ты, как перекосилось её лицо… Ладонь Томаса уже довольно смело, но нежно гладит теперь округлую, красивую упругую грудь сестры. Люсиль, в свою очередь, водит руками по худощавому торсу мальчика. Глаза в глаза, всего в шаге друг от друга… — Что вы делаете?! Дети подпрыгивают, оборачиваясь к двери. Высокая и будто высушенная женщина застыла на пороге, распахивая рот, как рыба, выброшенная на берег. — Вы…чудовища! Выродки! Больные безумцы! Люсиль уворачивается от трости, замечая краем глаза, как Томас забивается в угол. Беатрис не стала, как раньше, избивать дочь — разворачивается и уходит прочь, сильно припадая на сломанную ногу. — Я…прекращу это! — бормочет под нос старуха. Сама себе, но Люсиль слышит — и понимает, что угроза отнюдь не пустая. — Отправлю в пансионы, в приюты, в… Никогда больше не посмеете!.. Ублюдки! Мерзость! Погань!.. Она продолжает сыпать проклятьями, как разъяренная фурия, пока спускается по лестнице. Люсиль слушает эти шаги — словно молоток забивает гвозди. Их с Томасом гроба. Разве мать не понимает, что их невозможно разлучить? — Этого не будет… — шепчет задеревеневшими губами Люсиль. Звук собственного голоса приводит в чувство, выдергивает из мертвенного оцепенения. — Жди меня здесь, — сухо приказывает она Томасу и быстро одевается. — Она сейчас пойдёт отмокать в ванной… — Люсиль, не ходи, она убьёт тебя! — Томас трясущимися руками пытается натянуть одежду. Девочка странно, безумно улыбается. — Ты так думаешь? Она возвращается спустя час… В белой ночнушке, с россыпью непонятных тёмных пятен на довольном, сияющем ликованием лице. Томасу в темноте не видно, но обоняние цепляется за тошнотворную вонь железа. — Пойдём. — Люсиль, у тебя руки в…крови. Он шокированно вглядывается в сестру, и замечает, что ночнушка испачкана чем-то красным. Глиной? — Да, это кровь. Идём же, милый. Я кое-что покажу тебе.