Он и его сестра

— Я убила свою мать. Разрубила её голову надвое большим тесаком, — голос Люсиль звучал монотонно, обыденно, почти скучающе. — Это было легко, почти как разрубить тыкву. Потом отрубила палец, на котором находилось кольцо. Вот это, — рубин кровожадно сверкнул в свете свечи. — Томас…видел? — хрипло спросила Изабелла. Она как никогда проклинала своё воображение, в горле стоял горький ком. — Конечно. Я позвала его, когда закончила… И мы ждали, когда же прилетит чёрный мотылёк, чтобы забрать душу нашей матери. Но этого так и не произошло. Наверное, в ней давно уже не было никакой души. Живой труп, хромающий по гниющему дому. — Какой ужас. Люсиль удивлённо вскинула бровь. — Ужас? Ужас был лишь в том, что мать хотела разлучить нас. Старой карге всё же удалось это сделать: перед принятием ванны она написала и отправила через Финли письмо тётке в Уайтхейвен. В итоге наш дом посетил поверенный тётки, чтобы забрать Томаса. После чего, естественно, нагрянула полиция. Никто не поверил в мою причастность, но… Меня отправили в больницу для душевнобольных, — и снова Люсиль смотрела в никуда, судорожно сжимая связку ключей. — Ты знаешь что-нибудь о таком месте? Там ужасно холодно, и ты готов продать душу за тёплую одежду. Тебя бьют, если ты не подчиняешься приказам. Меня считали опасной, а потому связывали верёвками, как зверя. Знаешь, как там кормят? Холодный чай из грязной воды. Несъедобный хлеб без масла. Испорченное мясо. Если отказываешься есть, тебя бьют. Однажды я нашла паука в своей еде. Крысы, тараканы и клопы были нашими постоянными соседями. — Господи… — Надзиратели не спускают с тебя глаз…даже во время водных процедур. Помню свой первый раз: меня заставили полностью раздеться при остальных… Посадили в ванну и вылили на голову три вёдра грязной ледяной воды. Думаю, то же самое испытывает человек, когда тонет. Четыре руки схватили меня, задыхающуюся и дрожащую, и вытащили из ванны, вытирая общим для всех пациентов полотенцем. Полагаю, тогда я действительно походила на сумасшедшую. С 6 до 8 утра нас усаживали на жёсткую скамью, где мы должны были сидеть без движения. Читать или писать не разрешалось*. И так много-много лет… Целую вечность. Моя молодость прошла там. Среди криков сумасшедших и их хохота. Когда я повзрослела, надо мной едва не совершили насилие. Не помню, что их остановило. Кажется, кто-то из безумцев. Да, точно. Лысый старик, который считал меня свой дочкой. Он называл меня Ханной и всё пытался развязать мои верёвки. Потом мои обидчики лишь трогали меня. Рвали одежду. Припугивали и травили, как зверя в клетке. — Ты очень сильный человек, Люсиль, раз смогла пережить такое, — Белла была искренна в своём восхищении. «Пережить такое»… Без последствий такое не переживёшь — Изабелла подозревала, что именно лечебница поспособствовала сумасшествию несчастной. В детстве Люсиль убила своих родителей, но эти убийства ещё можно было объяснить жестокостью отца и матери. После больницы рассудок Люсиль помутился настолько, что она прикончила трёх невиновных женщин, с которыми была едва знакома и которые навряд ли успели чем-то оскорбить или унизить сестру Томаса. Лечебницы для сумасшедших. А на поверку — настоящий ад. Изабелла мысленно поклялась, что, если останется жива, не позволит приговорить Люсиль к психбольнице. — Мысль о Томасе не давала мне окончательно потерять рассудок. Это был самый счастливый день в моей жизни — когда мой брат оформил опекунство и забрал меня наконец, — Люсиль удивлённо тронула щеку, по которой скатилась слеза. Серьёзно осмотрела пальцы, будто капля была диковинным насекомым. Возобновила рассказ, не отрывая, однако, глаз от слезы. — Мы поклялись друг другу не разлучаться больше. Никогда. Вернулись домой. Первое, что я сделала — это села за расстроенный рояль и сыграла Томасу колыбельную. Мы смеялись и плакали, вспоминали наше детство, думали, что же будем делать. Поместье было разорено. А денег не было даже на вещи первой необходимости. Томас пробовал возродить глинодобычу, даже разработал механизм, но… Требовалось сделать заказ деталей, а нам была не по карману даже чашка кофе! Или, вернее, только это. Мы продали большую часть земли, некоторые драгоценности. Томас предложил продать картины и книги — я была против. Полотна собирались поколениями, а библиотека была мне слишком дорога. Мы накопили все средства, какие имели, и поехали в Лондон, ходатайствовать о финансировании в проекте Томаса. Там он потерпел свой первый отказ. Его втоптали в грязь, припомнили даже историю нашего предка, роялиста** Эдвард Шарпа, который после падения монархии был объявлен предателем, а использование кирпичей со знаком предприятия Шарпов приравнивалось к преступлению. — Какая нелепость! — Тем не менее, мы проиграли. И проиграли фатально — денег осталось совсем мало, только на обратный путь, нам было суждено вернуться ни с чем. Томас был сломлен, и я придумала план нашего спасения. — Брак по расчёту. — Не совсем. Памела Аптон была влюблена в Томаса до младенческой слепоты. Она полностью оплатила наше путешествие в Париж, где в 1887 году произошло венчание. Тайное, без свидетелей. Памела, к слову, доставила меньше всего хлопот. Пока не начала пытаться добиться взаимности. — Ты не планировала убивать её? — Белла удивлялась своему спокойствию, но именно оно подходило сейчас лучше всего. Люсиль задумалась. — Памеле было не место рядом с нами. Она не была плохим человеком, просто чужим. Её деньги закончились слишком быстро, она стала ненужна. Да и Томас устал от её преданного щенячьего взгляда***. Изабелла содрогнулась, но удержалась от комментария. — Яд убивал Памелу слишком медленно. Она отказывалась пить горький чай, а настаивать мы опасались. Я задушила её верёвкой. Белла выпучила глаза. — А…как же Томас? — Он был в городе. Я сообщила ему, когда он вернулся, и он, поверь, испытал облегчение. Изабелла надеялась, что золовка преувеличивает, а может, просто заблуждается, видит историю под определённым градусом. — Она умерла во сне? — сухо уточняет Томас, сосредоточенно моя руки под студенной водой. — Можно и так сказать, — Люсиль со странной улыбкой смотрит на брата. Тот нервно приглаживает волосы — совсем некстати вспоминается изуродованный труп матери… — Я хочу увидеть. — Конечно, — ничуть не смущается сестра. Даже одобрительно улыбается. — Она в спальне. — Не правда ли, она прекрасна? В этих белых одеждах, и сама белая? И молчит, не тревожит нас больше… Томас шокированно смотрит на мёртвую Памелу, и комната темнеет, несмотря на яркое утреннее солнце. — Почему… верёвка на шее? — задаёт Томас бессмысленный вопрос. Люсиль смотрит с неуместным ликованием. — Она была так слаба здоровьем, — женщина обнимает мужчину, и они целуются. Больше Томас вопросов не задаёт. Происходящее кажется ему нереальным, Памела представляется наваждением, фантазией, сном. Томас просто не думает о ней, благо Люсиль ведёт себя естественно, без какой-либо неловкости. Ни мук совести, ни страха, ни вины — значит, ничего ужасного не произошло. — Увы, Томасу не удалось достроить машину. Да и Дом упорно не желал «идти на поправку»: новый паркет провалился за ночь, всё, что мы пытались починить, ломалось. Потолок начал рушиться. Не очень быстро — всё же поместье строилось на века -, но неотвратимо. Тогда мы снова собрали вещи, Томас отредакриторал чертежи — и в 1893 году мы отправились в Эдинбург. Снова проклятое путешествие. Утомительная дорога, шум, гвалт, суета и…отказ. Нам опять отказали — я еле уговорила Томаса не сжигать проект, над которым он трудился дни и ночи напролёт. Маргарет МакДермотт узнала о нашем проигрыше и, подобно тебе, согласилась стать благодетельницей. При условии, что Томас на ней женится — верно, её, как и Памелу, привлекли титул и внешность. Она была немолода и одинока. Подобно тебе. И Томас её не любил, даже избегал. Не находишь сходства? — Изабелла промолчала. — Но любимый превосходно сыграл свою роль, хоть ему, как и мне, это далось нелегко. Новая жёнушка была для нас сущим наказанием: она открыто негодовала на неудобство жилья, пыталась взять хозяйство в свои руки, предлагала уехать. Работу Томаса она воспринимала как занятную блажь; меня она боялась, но упрямо делала по-своему. С каким же наслаждением я пробила ей череп! **** — Ты — что? — Изабелла никак не могла привыкнуть к таким кульбитам. Получается, Люсиль не ждала (в подавляющем большинстве случаев), когда отрава закончит своё губительное дело. Подстраховывалась, так сказать. Либо поддавалась эмоциям. — Ты хочешь подробности? — с насмешливой любезностью осведомилась рассказчица. — Нет? Тогда избавь меня от этих восклицаний. — Извини, но это нормальная человеческая реакция! И я уверена, Томас на этот раз был отнюдь не в восторге, чудовищное действие его откровенно напугало! Разве я не права? Палец с рубиновым кольцом нервно побарабанил по колену. — Люсиль, что… Нет! — Томас опаздывает на секунду, зажмуривая глаза в самый последний момент. Багровым светом из-под кожи век горит пламя камина; однако, быть может, кругом всё затопила кровь, брызнувшая из страшной раны. Сквозь плотно прижатые ладони всё равно слышатся жуткие глухие удары, с которыми тяжёлая бронзовая статуэтка вбивается в плоть, словно камень в вязкую глину. Тишина даёт Томасу сигнал, что всё окончилось — но даже открыв глаза и опустив руки, баронет медлит. Возбуждённое дыхание Люсиль раздаётся рядом — сестра находится в экзальтации, о чём говорят сверкающие глаза, румянец, растрёпанная причёска, трепещущие крылья носа. И снова что-то жутко-алое покрывает одежду, руки, лицо… Томас, позабывшись, ведёт взглядом по комнате и зажимает рот ладонью. Всё равно обед и желчь пачкают ковёр, а белый мужчина сползает вниз по стене. Да, он не любил Маргарет, да, надеялся на скорое исчезновение оной — но менее всего он хотел, чтобы несчастная превратилась в бесформенную кучу мяса и костей. То, что лежало на кровати, едва ли можно было назвать человеком, человеческим телом. — Что же мы творим… Господи… — Она написала эсквайру. Нам ничего не досталось из её миллионного состояния. Маргарет, подобно нашей матери, умудрилась подгадить нам напоследок, — Люсиль пожала плечами, как бы говоря: «А что бы ты сделала на моём месте?». — Стоит ли говорить, что вскоре нам пришлось снова прибегнуть к нашему плану. — Милан. Энола. — Палящее солнце Италии, — подхватила Люсиль. — Пять лет назад. Очередной отказ предпринимателей, хотя чертежи были доведены буквально до совершенства. И опять игра, в котором Томас исполнял решающую роль. Нам попалась очень страстная богачка, которая ничего бы не заподозрила, я уверена… Однако, случилось непредвиденное. — Энола нашла фотографии? — Что? О, нет. Я сама их показала и всё рассказала. Когда невозможно было уже ничего скрыть, — Люсиль тяжело вздохнула и сжала губы. — Ещё в Италии я почувствовала это… — Да что, не томи же! — Изабелла не могла придумать, что же такого могло произойти. Она вспомнила фотографию, среди которых… — Младенец! Энола родила ребёнка! Люсиль несколько секунд молча смотрела на Беллу, а потом рассмеялась так открыто, словно невестка произнесла несусветную чушь. — Энола? Ребёнка? Ах, Белла, и откуда в тебе столько…положительного отношения к людям! — улыбка наполнилась горечью. — Никто из жён Томаса не был с ним близок. Ребёнок… — она замолчала на миг. — Ребёнок был мой. «Когда-то это должно было произойти, удивительно, что так поздно», — подумала Белла, и воспоминание увиденного соития брата и сестры опять смутило сердце. — Как Томас воспринял эту новость? — Он был рад и горд, — но Изабелла поняла (по голосу или по глазам), что это был не весь спектр эмоций. — Беременна? — баронет растерянно смотрит на сестру. — Как…это возможно? — А как обычно обрюхачивают женщин? — едко отвечает Люсиль; её ранит то, что Томас не выражает радости и больше сбит с толку, чем доволен. — Это плод нашей любви. Разве это не чудо? — Конечно, чудо! — наконец губы Томаса трогает слабая и гордая улыбка. — Я просто…поверить не могу… Ребёнок… В этом доме? Подожди, а как же Энола? — Живот пока не видно, — Люсиль кладёт ладони на корсет. — Я…что-нибудь придумаю. Но она всё же говорит итальянке всю правду. Выплескивает в лицо, как стакан холодной воды. Говорит потому, что Энола не стесняется заигрывать с Томасом на глазах Люсиль, и последнюю душит ревность. Баронет, надо сказать, не особо противится повышенному вниманию женщины и как-то очень правдоподобно играет роль влюблённого мужа. Или Люсиль это кажется? — Этта не моджет быть! — во время сильного волнения акцент Энолы становится очень слышимым, а сама она превращается в бушующую бестию. — Здесь нет синьор, кроме моего marito*****! Люсиль красноречиво улыбается, глядя на шокированное лицо соперницы с нескрываемым удовольствием. — О, no, этта невозмождна! Синьор Томас есть твой брат! — И мой любовник, — добивает Люсиль. — Очень верный, как ты могла, наверное, заметить. — Но наше дитя родилось уродливым и больным. Стоило дать ему умереть сразу после рождения, но я надеялась, — голос Люсиль опять поскучнел. На ум Изабелле пришло сравнение: «потерял краски». — Энола обещала спасти его. Была так уверена. Она солгала. Держалась за свою жалкую жизнь — и только, потому что…я не нашла нужным скрывать судьбу прежних жён. Когда я поняла, что Энола не справится, когда окрепла после родов — тогда убила и её. Дала двойную дозу яда. Ребёнок плакал, и я… — женщина сглотнула, — я задушила его подушкой. Изабелла уже привыкла не доверять каждому слову золовки. Та, судя по всему, привыкла быть правой, это была своего рода защита. Энола, возможно, благородно помогла роженице и приняла ребёнкак как своего, а вовсе не использовала ситуацию в корыстных целях. А Люсиль… Она настолько закостенела в своих устоях, настолько запуталась в своих детских воспоминаниях, что просто не смогла свернуть с выбранного пути. Как пароход, что неумолимо движется на айсберг. — Мне кажется, Энола до последнего надеялась, — осторожно произнесла Белла. — Она искренне привязалась к ребёнку, просто потому, что это дитя Томаса. Она тебе сочувствовала. И малышу. — Она…пела ему колыбельную, — неохотно подтвердила Люсиль. — Но чужую. На итальянском. — Она сама предложила помощь? — А что ей ещё оставалось делать? — Энола тебя выходила… — Прекрати стыдить меня! — взорвалась гневом Люсиль. — Энола знала все наши тайны, и потом, я не отрубила ей палец, даровала тихий конец! И это при том, что она была ближе всего к Томасу, постоянно находилась с ним рядом! Она сама, сама виновата!.. — Да ведь она столько добра сделала для нас! — Томас рвёт на себе волосы и судорожно вытирает мокрое от слез лицо. Он снова опаздал, снова остался в стороне, позволяя вершить свою судьбу и судьбу своей семьи безумной сестре. Энола лежит в кресле, свесив голову на неподвижную грудь. Длинные шёлковые волосы, такие похожие на чёрные пряди Люсиль, скрыли лицо. Рядом с креслом стоит люлька, а в ней… Новый поток рыданий обозначается первым всхлипом, но Томас до крови закусывает руку. В противовес истерики баронета, сестра застыла каменным изваянием. Бледность стала мраморной, глаза остекленели — уже не было сумасшедшей кровожадной радости и крови на руках, но от этого не становится спокойнее. Даже наоборот. Мать, которая убила своё дитя. Убила единственную, кто за столько лет проявил участие. Воистину, они прокляты. И он, Томас, поспособствовал безумству любимого человека. Он позволил ей сойти с ума. Нет защитил. Не уберёг. — О, Люсиль, — шепчет он, обнимая сидящую на кровати сестру за плечи. Гладит голову, прижимает к боку. Как раньше… Женщина оживает, начинает мелко дрожать и шевелить губами. — Она сама виновата… Сама… Мне не нужна её помощь… Мы справимся сами… Она наш враг… Изабелла бессильно откинулась на подушки — ну разве можно переспорить эту несчастную? Нет более глухих, чем те, которые не желают слушать. Люсиль прошлась вдоль кровати нервным шагом. Окинула больную свинцовым, не предвещающим ничего хорошего взглядом. — Ну? Чего же ты молчишь? Пригвозди! Скажи своё веское слово, ты, повидавшая жизнь! Или, может, у тебя есть ещё вопросы? — Лишь уточнения: браки заключались ради наследства? — Мы не одни так поступали, ханжество здесь неуместно. — Я не осуждаю, просто подвожу итоги. Собираю цельную картину. Томас играл роль сыра в мышеловке? Заманивал жертв в твои сети? — У него не хватило бы духу довести дело до конца. — А ужас был «во имя любви»? — Твоя ирония тоже не к месту, — ледяным тоном произнесла Люсиль. — Я любила так, как умела, всегда, сколько себя помню. И была бессильна противиться этому огромному чувству, которое калечит и выжигает. Выворачивает наизнанку. Заставляет совершать чудовищные поступки. Превращает в монстров и медленно сводит с ума. Мы оба с Томасом давно сошли с ума… Что ты хочешь, Белла? Что ты всегда хотела, с тех пор, как встретила нас? Спасти? Вылечить? По-твоему, нам есть место в мире, в светском праздном обществе, на пёстрых балах?.. Мы чужие им всем! — Ты сама отрезала себя от людей, Люсиль! — воскликнула Изабелла, приподымаясь на подушках, не обращая внимания на боль, прострелившую спину. — Эти сны наяву, чёрные мотыльки, увядающие цветы, пыльные картины, гниющие обои и паркет… Всё это прошлое, которое ты не хочешь отпускать. Ты молода и полна сил, а предаешься меланхолии, как столетняя старуха! Проснись, Люсиль! Проснись от тяжкого сна, в котором ты пробыла так долго, много-много лет! Посмотри, наконец, на Томаса — он давно впереди тебя! Он — твоя путеводная звезда, твой лучик солнца, который выведет тебя из темноты. Люсиль слушала, и Белла приободрилась. — Ты не настолько слепа, чтобы не видеть: Томас хочет уехать отсюда. Всегда хотел. Он несчастлив здесь, он умрёт здесь раньше срока, ведь Томас так слаб, так хрупок… — Да, он слаб, — в голосе Люсиль послышался страх. Кажется, она представила себе в красках картинку. — Ты видела, как мир наполняет его жизненными соками. Трижды он был в разных городах, трижды потерпел ужасные поражения — но ведь он был намного более бодрым, чем здесь. Потому что там было больше жизни, больше света, красок, наконец. Но не только в Доме всё дело, Дом замечательный — нужно в конце концов прислушаться к тому, кого ты любишь. Прислушиваться к Томасу. Ведь он уже не тот мальчик, который не мог постоять за себя — он взрослый мужчина, с мнением которого нужно и важно считаться. — Но куда, черт возьми, мы уедем?! От самих себя не убежать! — воскликнула Люсиль, даже притопнула ногой. — Этого и не надо, достаточно просто тихо делать правильное дело — и, глядишь, всё как-нибудь наладится. Можно даже сменить имя, чтобы не мозолить глаза. Память предать нельзя — но сколько можно копить грустных и страшных воспоминаний, когда вокруг происходит каждый день, каждую минуту фантастическое действие… — А тебе, собственно, к чему это? — Люсиль будто опомнилась, нехорошо улыбаясь. — Я клянусь, что ничего не расскажу, помогу тебе и Томасу. Вы мне не чужие люди, вы моя семья… Но уже было поздно. Глаза сумасшедшей зажглись опасным блеском. — Вздумала уболтать меня? Ты и Томаса на крючок подловила так же, да? Запудрить ему мозги своими высокопарными речами?! Ну уж нет, милочка, по-твоему не будет! Ты мне больше не помешаешь! Я достаточно терпела твоё присутствие; ты едва не увела у меня единственного родного человека, моего человека… Он будет моим!.. И, знаешь, что? — она вдруг решительно сжала кулаки. — Я исполню волю Томаса. Мы уедем. Мы — уедем, а ты — останешься здесь, как прошлое, как грустное и страшное воспоминание! И она выбежала прочь, подобрав юбки. А Изабелла в досаде и отчаянии трижды стукнула кулаками по перинам. *** Ветер швырял в лицо хлопья снега; от фонаря совсем не было толку, сквозь сумерки и буран не было видно ни зги. Томас, однако, вёл лошадь в направлении почты, моля Бога всеми известными ему молитвами, чтобы животное не сбилось с дороги. Собачка была взята на руки, Томас решил убрать лишний раздражитель с глаз Люсиль. Хватит того, что он оставил Изабеллу одну, совершенно беспомощную, в доме, где Памела Аптон была задушена верёвкой, Маргарет МакДермотт — забита бронзовым сатиром, а Энола — отравлена горьким чаем. Белла… Удивительный человечек, не оставляющий надежды даже в самую скверную минуту. Такая суровая иногда; а иногда — истинный ребёнок, задорно и преданно заглядывающий в глаза. Они прошли такой долгий и сложный путь, прошли вместе, не оставляя позади Люсиль. Это была идеальная супруга. Та, что смогла разбить проклятие Шарпов. Когда впереди показался огонёк почтового фонаря, Томас заплакал от облегчения. Едва живой, он сполз с крупа дрожащей лошади; баронету открыли дверь, втащили в разогретое помещение под руки. Собачка радостно тявкнула и процокала коготками к каминному коврику. — Кого дьявол принёс в экую непогоду? — проворчал один из работников; Томас снял шарф, капюшон и глянул прямо в глаза говорившего. Тот испуганно отступил. — Сударь, вы?.. Томас… Шарп? — Я, и мне срочно нужны перо, бумага, чернила, почта на имя моей жены Изабеллы Шарп… И лошадь на обратный путь. И позовите людей — пусть возьмут фонари. — Куда торопиться, сударь, буран такой… Дождитесь утра, найдём вам комнату, одна, правда, занята важным гостем. — Прошу, умоляю, поскорее! Это срочно! Да бегом же, вы убьете меня своим промедлением! — К чему такая спешка, баронет? — раздался у лестницы приятный, но холодный бархатный голос. На предпоследней ступени стоял, вальяжно привалившись к косяку, граф Александрис де Руф с почтовым конвертом. Проследив взгляд Томаса, рыжеволосый усмехнулся, качнув в руках бумаги на имя Изабеллы.— Не за этим ли пожаловали?