Он и его сестра

По одному тяжёлому взгляду Томас понял, что граф всё знает. Значит, Белла нашла способ сообщить… Но баронет слишком устал и слишком долго боялся, поэтому испытал лишь облегчение, избавившись от необходимости объяснять ситуацию. — Мы должны поторопиться. Ради всего святого, помогите мне. Александрис помедлил несколько секунд, но всё же кивнул и указал глазами на лестницу. — Идёмте. Господа, вы слышали, что сказал этот человек? Нужно немедля собрать людей. — Да куда мы пойдём в такой буран? — крикнул кто-то. — Я щедро одарю каждого! — рявкнул граф. — Пять долларов добровольцу, осмелившемуся идти к поместью Шарпов! Тут народ оживился. — А не обманете, сударь? — старик за почтовой стойкой прицокнул языком. — На гиблое дело зовёте. Багровый пик лежит на много миль к северу, туда пешком часа четыре добираться, да и то — по дороге… — Половину отдам сейчас! — Это другое дело… — но Александрис уже не слушал, хватая Томаса за руку и волоча его в номер. Чёрные кудри баронета замело снегом, так что Шарп будто постарел на несколько десятков лет. И лишь голубые глаза смотрели со всегдашним испугом. — Белла обещала привезти вещи, но их нет. Я собирался уже самолично заявиться и забрать сестру из сетей, в которые вы её заманили! — Она жива, — Томас поднял руки в защитном жесте. Ему было ужасно плохо, тело не слушалось, но об отдыхе нечего было и думать. — Пока…жива. Люсиль перестала давать отраву, но недавно… — Что? — Она сбросила Беллу с лестницы. Граф побелел. — Сбросила?.. Но ведь это… — Изабелла повредила ноги. Она жива, но… Мне очень жаль. Мне жаль, что я не смог уберечь её! — Томас покачнулся и опустился на колени. — Она видела нас с Люсиль. Видела нас, когда… Когда мы…на чердаке… Александрису не требовалась конкретика, чтобы всё понять. Он длинно выдохнул, разглядывая опущенную белую голову. — Так вот кому она отдала своё сердце… Невероятно. Я и подумать не мог… Что вы намерены делать, баронет? — Надо вернуться в поместье. И покончить со всем кошмаром раз и навсегда. — Меня не устраивает такой ответ! — Александрис швырнул листки на кровать и нервно прошёлся по комнате. — Давайте обойдемся без помпезности. Вы оставили свою беспомощную жену один на один с убийцей — вы же не планировали просто сбежать? — Люсиль не тронет Беллу, пока бумаги не подписаны! — Ага! Бумаги!.. Вы приехали за ними, я слышал. — Я не желаю Белле смерти! — крикнул Томас, вскакивая. — Тогда прекращайте мямлить! — в тон ему отозвался граф. — Возьмите себя в руки, а мысли приведите в порядок, черт возьми! Итак, ваши действия. Ваши конкретные действия. Мы отправляемся верхом, поэтому опередим подмогу на часы. Нас ждёт Люсиль, которая способна на убийство… — Меня она не убьёт, — Томас глянул исподлобья. — Вы уверены? — Как бы эгоистично это не звучало, я — единственный смысл её жизни. — А она намерена жить? — на это Шарпу нечего было ответить. — На разумность Люсиль полагаться не стоит, она сейчас на эмоциях. Дама на эмоциях — опасная штука, могу вас уверить. — Лошади готовы, сэр! — постучали в дверь. — Превосходно! — крикнул Александрис. И снова обратился к Томасу: — Бумаги я оставлю здесь. И вот ещё… — Шарп машинально сжал на протянутом предмете ладонь. Кожу обожгла сталь. — Лучше идти не с голыми руками. — Я не убью сестру! — баронет чуть не швырнул револьвер на пол. Александрис больно вцепился в чужую кисть. Ноздри графа трепетали, как у зверя, а в глазах сверкал безумный огонь. — Разумеется, но, может, вам придётся её ранить. Или шокировать. Пара секунд может стать судьбоносными для вас…или вашей жены. *** Всадники преодолели бурю и добрались до поместья за два с половиной часа. Лишь у самого дома вьюга начала слабеть, будто признавая своё поражение. Значит, подмоге не придётся воевать с непогодой — лишь с последствиями, утопая в сугробах. Земля Аллердейл Холла тоже была усыпана по колено снегом, но белое недолго оставалось белым. Красная глина просачивалась через пласты, и поместье находилось словно в луже крови. Но граф, хоть и был мрачнее тучи, никак не прокомментировал увиденное — они с Шарпом сбились с пути, потеряв драгоценное время. Впрочем, мужчинам ещё повезло: кругом стояла серая темень, и заблудиться было легче лёгкого. Передав фонарь Александрису, Шарп негнущимися пальцами достал ключи. Возня с замком заняла пару минут; дверь была заперта изнутри, и Томас с силой забарабанил по деревянным створкам. — Предупреждаю, баронет — я замёрз и в ярости, так что не стоит злить меня предательством или малодушием, что сейчас, по сути, одно и то же. Томас не удостоил графа ответом, лишь смерил потемневшим взглядом. У Шарпа было время всё обдумать и собраться с силами; усталость плавно перетекла в желание завершить эту ночь (и поскорее), так что на жгучие эмоции уже не было сил. Спустя, кажется, целую вечность отворилась дверь — Люсиль не стала дожидаться, когда брат войдёт, лишь бросила через плечо, поспешно уходя от сквозняка: «Скорее закрой». В итоге, граф проник незаметно, прячась в тени холла. Приложил палец к губам — Томас кивнул, закрывая дверь на засов. Торжественное пурпурное платье с длинным шлейфом и тиара в изысканный причёске никак не вязались с быстрой, летящей ходьбой. Немудрено, что Люсиль не заметила графа — она унеслась от двери сразу же, подбирая юбки. — Боже, Люсиль… Что происходит? Буран словно проник в дом, хотя двери и окна были заперты изнутри. Но книги валялись на полу, почти скрывая под собой гниющие половицы — ими было усеяно всё от парадной двери до большого известнякового камина. Некоторые картины (те, до которых можно было дотянуться) лежали на ступенях лестницы — рамы были по большей части поломаны, как кости, рваной кожей висели холсты, гвозди торчали, словно щербатые зубы. Лёгкая деревянная мебель, как-то: стулья, этажерки, кабриоли, ящики, даже некоторые тумбы и шкафы, на которые у Люсиль хватило сил дотащить до лестницы и скинуть вниз — всё это было разломанно. Не в щепки, но на дрова точно; последние, кстати, тоже в беспорядке заняли площадь пола. Единственное, что осталось нетронутым, это чёрный рояль; среди хаоса и погрома он смотрелся не столько нелепо, сколько величественно. Платья, в основном домашние, раскинули рукава и походили на тела — Томас походел, когда различил знакомое благородно-синее платье с оригинальным перекрестным пошивом пуговиц (будто сплетённые в замок пальцы). То самое, которое стало супружеским ложем. Но, по счастью, это была просто одежда. С перил свесилось бледное дневное платье из шёлка и кружева; лиф из синего бархата и белого шёлка, украшенный кружевом кроше, распластался на перевёрнутом табурете, словно пронзенный ножкой; шёлково-шерстяной жакет медовых оттенков, в каком дамы обыкновенно ездили верхом, повис, зацепившись за остриё поломанной балясины антресоли; тёмно-серое дневное платье из шёлкового фая, вечернее платье из хлопка цвета salmon в мелкий горошек, отделанное кремовым кружевом, шёлковое платье от Уорта — вся эта красота превратилось в тряпьё, засыпанное трухой, золой, мёртвыми бабочками и битым витринным стеклом. — А вот это мне нравится, — голос Люсиль эхом разнёсся по огромной зале. Она подняла с пола золотисто-коричневое дневное платье из шёлка, шерсти и хлопка с орнаментом большеголового чертополоха, закрытое, с длинными шлейфом. — Надо, наверное, лишь подшить по фигуре. Вещь была засунула в мешок, прислоненный к стене; рядом притулились чемоданы, саквояжи, коробки и тюки. — Что происходит? — повторил Томас, ошарашенно озираясь. — Мы уезжаем. Как ты и хотел, — Люсиль перестала метаться, давя каблуками кожанных сапог осколки и страницы. Подошла к брату, и тот наконец смог рассмотреть лицо сестры. Он, кажется, никогда не видел её такой: внутренний свет просачивался через тонкую кожу, ярче обозначая шрамы, но добавляя взрослость и мудрость в черты. Слезы безостановочно текли по чуть розоватым щекам, губы дрожали — но солёные ручейки очищали, как очищают слезы искупления. Однако… Это было не раскаяние. И уверенность, сквозившая в каждом действии, была далека от твёрдого шага на пути к покаянию. — Ты ведь этого хотел? — рябь сомнения прошла по взволнованному лицу. — Ты хотел навсегда уехать из Дома…из этого места? — Да, — Томас охрип — так велико было его изумление. Люсиль улыбнулась через слезы. — И мы уедем. Я согласна. Но, — тут она наклонилась, поднимая одну из книг с живописными порочными изображениями на образе и разрывая её яростным движением рук пополам, благо переплёт обветшал, — сперва нужно уничтожить. Всё. — Зачем? Дом ведь можно продать, нам пригодятся эти деньги… — Я не хочу, чтобы здесь ходил кто-то чужой. И потом — не будет соблазна вернуться, — Люсиль яростно отбросила носком сапога экземпляр голландского журнала мод De Gracieuse, один из тех, что хранились у Изабеллы. Несмотря на то, что Белла не следовала современным стандартам красоты, она часто разглядывала картинки сентябрьских и июльских номеров журнала Vogue, гравюры модного шведского журнал Freja — хотя выпуски датировались 1890-ми годами. — Где Изабелла? Люсиль выпрямилась, не глядя на Шарпа. Торжество её угасло, губы сжались в жёсткую ломаную линию. — Ты ведь понимаешь, что мы все вместе не можем жить?.. Томас приоткрыл рот, словно у него отняли воздух. Прав был граф, когда, вскакивая на лошадь, бубнил: «И как вы додумались оставить Беллу одну?». Точно так же погибла Памела — когда Томаса не было дома. Точно так же погибла Энола и…младенец. Шарп взял с Люсиль слово. И верил, что та сдержит — но разве это не верх наивности, хуже — глупости? И теперь Белла… Он обманул её. Обещал защитить и не уберёг. И она погибла, чувствуя себя преданной… — Ты клялась мне, — Томас сжал руки, поднимая на Люсиль мутные глаза. Голос становился всё звонче, всё жёстче. — Ты клялась мне, что не тронешь её! Ты клялась, Люсиль!!! Я верил тебе!!! Он уже не думал о графе. Ему было бы всё равно, если бы тот произнёс: «Я ведь говорил, что вы ещё ожидали?..». Для баронета существовала только багровая фигура сестры, коронованная гранатовой тиарой. — И я сдержала слово, — холодно ответила Люсиль, ничуть не боясь надвигающегося мужчину. — Жива твоя жёнушка. Вздох облегчения был порывом ветра, обжёгшей высокий лоб Люсиль. Взяв ладонями лицо Томаса, она заглянула в его глаза, что-то пытливо отыскивая. — Ты любишь её? — Да. Как легко было произнести это роковое «да»! Пожалуй, пару дней назад… Да куда там: пару часов назад баронет начал бы юлить: «Это чувство оказалось сильнее меня», «Я сам не знаю, как так получилось», «Этот день должен был когда-нибудь наступить». Это бы выглядело как жалкий лепет оправданий. Томасу не за что было оправдываться, хоть он и ощущал себя виноватым за агонию душевной боли, исказившую черты Люсиль. В девушке что-то надорвалось, это было видно даже графу с двадцати шагов. — Любишь… — не то переспросила, не то повторила для самой себя женщина, смертельно бледнея. — Ты любишь её больше, чем меня? Тут Томас не выдержал, протягивая руки к сестре. — Наши души мертвы, давно мертвы… Кто мы с тобой в этом разлагающимся доме? Ходим и живём, как призраки — Изабелла вернула нас к жизни, она сделала нас лучше, и сделает ещё лучше, нам просто нужно довериться ей… Я доверяю ей, она открыла мне глаза, излечила меня… Дом провалится под землю, а мы будем свободны… Свободны, Люсиль, — она отшатнулась от его прикосновения. — Ты обещал мне — мы обещали друг другу — что не влюбишься… что мы не влюбимся ни в кого другого… Александрис тихо вышел из тени портала, стараясь осторожно ступать по разбросанным книгам. Вид шокированной Люсиль ранил его едва ли не больше переживаний за Беллу; он ощущал себя обязанным что-то предпринять. — Полагаю, в наших силах отменить устаревшие законы, — Люсиль не обернулась к графу, но выпрямилась, как только услышала постороннего. — Прошу, леди Шарп… Томас любит Изабеллу, я люблю вас. Но если я вам отвратителен — позвольте хотя бы бескорыстно помочь вам. Но Люсиль не отрывала от Томаса отчаянного взгляда, шевеля губами. — Ты обещал мне… Обещал, Томас, ты обещал, что никого не полюбишь, что мы будем вместе…всегда… А ты…обманул меня. Это… Изабелла… Всё из-за неё… Она отняла тебя, да? И вы…двое…бросите меня? Ты бросишь меня? Ты обещал, обещал, что никогда… — Я люблю тебя как сестру, — Томаса всего трясло как в лихорадке, он торопился — в противовес шоковой медлительности женщины. Александрис не представлял себе, что ощущает баронет; что чувствует организм, избавляясь от многолетней зависимости, отрекаясь от привычных устоев. — Ничто не может заставить меня…предать это чувство. Я не оставлю тебя. Мы уедем. Вместе. Если ты…хочешь. Ты хочешь, Люсиль? Мы просто уедем. Начнём жить сначала, с чистого лица. Люди перестанут показывать на нас пальцами, никто не будет знать нас и наше прошлое. Мы станем хорошими людьми, Люсиль, — Томас решился подойти вплотную, совсем позабыв об осторожности. Как бы ни разрывалось от жалости сердце Александриса, тот не терял бдительности, и зорко следил за Шарпами, точнее, за леди Люсиль. Оружия под рукой не было, но разгневанная девушка могла вырвать сердце из груди голыми руками. — Нас ждут лошади на улице. Нужно забрать Изабеллу и покинуть это проклятое место как можно скорее. При имени соперницы Люсиль вздрогнула. — Где Белла? — настоял граф, совершая осторожный шаг вперёд. Люсиль наконец подняла глаза на рыжеволосого: в них уже не было ярости. Остатки её вытекали последними слезами, высыхающими прямо на щеках. — В доме Финли. Я заперла её в доме Финли. Старую, но крепкую сторожку едва ли можно было назвать домом — каменный мешок походил на нору, которую необходимо было держать в тепле. Без своего хозяина помещение промерзло, и запереть там хромоножку было жестоко. И вполне в духе Люсиль. Не убийство, но причинение боли, пытка холодом, темнотой и неопределённостью. *** Люсиль не накинула ничего из верхней одежды, но не замечала уколы редких снежинок, порывы ветра и высокие сугробы. Она шла столь быстро, что двое мужчин еле поспевали за ней. Граф не верил тому, что его смертоносная богиня так быстро пошла на попятную, и был готов немедля среагировать, случись нападение. Поэтому не взял с собой фонаря — не хотел оставлять Томаса одного. Но…кажется, поводов для сомнения не было: Люсиль навалилась на затвор, сдвигая тяжёлую балку; сняла с платья связку ключей, отыскивая нужный. При этом громко позвала: — Белла! Это я, Люсиль. Мы уходим. Ты, я, Томас и твой брат. Слышишь? Я захожу! За толщиной стены невозможно было услышать ответа, тем более под сапогами хрустел снег и дыхание вырывалось шумно, с клубами пара. А может, Изабелла была просто без сознания. Если не замёрзла насмерть. Голову графа словно опалил огонь, все мысли исчезли. Все, кроме одной: он должен немедленно видеть Изабеллу. Поэтому он шагнул в тесный домик первый, как только открылась дверь. Это была его ошибка — ибо в следующий миг в спину врезался Томас. Оба повалились на пол с возгласом удивления и запоздалой догадки; дверь захлопнулась, будто крышка банки, в которую попали глупые бабочки. Щелкнул ключ, потом заскрипел тяжёлый засов, потом снова раздался щелчок увесистого ржавого замкА. — Черт! — в сердцах выругался граф, высмеивая свою глупость. Попался, как мальчишка! — Проклятье, нет! — Изабелла? — в темени ничего видно не было, и Томас шарил руками вслепую. Пространство было маленьким, и будь здесь Белла, она бы давно нашлась. — Нет тут никого, — граф как-то враз обессилил. Голос Люсиль снаружи подтвердил: — Изабелла в доме. Она — тоже наше прошлое, Томас. А мы решили покончить с прошлым, сжечь каждое воспоминание… Да, именно сжечь. — Люсиль, что ты задумала? Опомнись! — Томас начал догадываться, что означал разгром в доме. Он был счастлив уничтожить подобным образом монстра, пожирающее своих хозяев… Обиталище пороков, призраков и злобы. Но… — Это чудовищно!!! Заклинаю тебя, остановись! Не смей!!! Это живой человек, невиновная женщина, которая была тебе сестрой… Это безумие! Я умоляю, пожалуйста, не делай этого!.. Но удаляющийся хруст сминаемого снега был баронету ответом.