Он и его сестра

— Ты мне больше не помешаешь! Искажённое яростью лицо Люсиль. Ужас — вот сейчас золовка убьёт жену Томаса, как убивала прежде!.. Но, кроме ужаса, есть и облегчение — потому что хорошо умирать с чистым сердцем, простившим всё. Изабелла простила всё, даже скорое своё убийство. — Он будет моим!.. Только если против воли Томаса. Впрочем, упорства Люсиль было не занимать. Что Шарпы будут делать вне дома? Вернуться к старому? К охоте на богатеньких невест? Томасу нравилась Эдит Кушинг — возможно, она будет следующей миссис Шарп. И (тоже возможно) счастливее предыдущих. Если перерождение Томаса не было иллюзией, миражом надежды. А Белла… Белла станет добрым призраком, оберегающим свою семью. И Люсиль — в том числе. — Мы — уедем, а ты — останешься здесь!.. Какая ироничная правда. Изабелла слишком много знала. О слишком многом напоминала. И, чего уж там, сгоряча может сболтнуть лишнего. Но, главное, она влюбила в себя Томаса — но помешала ли больному, губительному счастью брата и сестры? Ах, Люсиль, Люсиль… Неужели не видишь, что твоя любовь обречена? Знала. Люсиль — знала. Понимала. Чувствовала. Поэтому, как бы это ни было иррационально, Изабелла боялась больше не за себя, а за мужа — Томас физически не мог противостоять сестре, но Люсиль вполне хватило бы безрассудства и ослепляющей ярости убить изменника. Грохот с нижнего этажа привлёк внимание женщины. Это был не шум падения: кто-то методично опрокидывал на пол содержимое шкафов и ящиков, бил посуду, ломал мебель, рвал книги. Изредка до слуха Изабеллы доносились воинственные кличи, рыдающие вопли и безумный истерический смех, но Белла принимала их за стенания Дома — до тех пор, пока в спальню не влетела Люсиль. Причёска не растрепалась, платье не изорвалось, но лихорадочный румянец щёк и нездоровый блеск глаз, дыхание, вздымающее грудь, перетянутую корсетом — всё это делало Люсиль похожей на сумасшедшую. Ту, что кружилась над отравившимся Томасом. Изабелла против воли вжалась в постель. Люсиль заметила это и ухмыльнулась, но с какой-то горечью. — Если бы только ты не вставала у меня на пути… Но иначе быть не может, я не имею права на жалость. Либо я, либо ты. Хочешь — ненавидь меня, я сама себя возненавижу… Изабелла ничего не понимала. Люсиль собралась убить, она решилась — так почему медлит? И почему оправдывается? — Я долго думала, какую смерть приготовить тебе, — женщина прошла к бельевому шкафу, распахнула его. И бесцеремонно начала срывать с вешалок платья: шерстяное тёмно-зелёное с бархатными вставками и красной окантовкой; прогулочное в «военном» стиле; тёплые накидки и пальто. — Чайная церемония затянулась, — Люсиль сама рассмеялась своей шутке, выдвигая ящики прикроватной тумбы и высыпая содержимое на пол. — И я, кажется, придумала достойный уход. Торжественный. И, в некоторой степени, ироничный — как ты любишь. Где твои рассказики, милочка? Люсиль именно так и сказала: «рассказики», подчёркивая своё пренебрежение. Изабелла не стала отвечать (тем более правда могла повлечь вспышку смертоносного гнева — собственность Беллы Томас спрятал в доме Финли, в том числе рукопись). Люсиль будто и не ждала ответа. — Это не важно. Ничего уже не важно — этих журнальчиков у тебя навалом, они сгодятся, — она остановилась рядом с кроватью, свернула одеяло. Изабелла приготовилась к худшему — но её просто подхватили подмышки и поволокли в коридор. — Сбросишь с балкона? — Белла поморщилась, когда кисть руки стукнулась о дверной косяк. — Ты повторяешься. — Нет, я ведь…обещала Томасу…не трогать тебя…до его возвращения… — Люсиль была необыкновенно сильна, одной рукой она держала канделябр, другой перехватила Беллу поперёк талии и тащила калеку к лифту. — Что бы ты не задумала, Томас вряд ли будет в восторге, — Изабелла устала гадать, куда они направлялись. Она думала, её хотят утопить в шахте, в ёмкости с красной глиной — но кабинка, натужно скрипя, поползла вверх. Даже сквозь лязг механизма было слышно, как Люсиль скрипнула зубами. — Какую чушь ты наплела ему своим поганным языком?.. — прошипела она. — Воровка. Лживая ведьма. Знаешь, что в Средние века делали с ведьмами? — Ох, Люсиль, ну перестань… — ничуть не испугавшись, устало рассмеялась Изабелла (голова кружилась, да и всё тело болело и ныло, так что притупится даже страх). Это была мастерская Томаса. При свете дня темноватая, но очень приятная комната встречала уютом и многообразием предметов; полная разного рода часов, механических игрушек всех размеров и мастей, мастерская захватывало воображение Беллы. Та даже вспомнила, что клоун и француженка, играющая на клавикордах, стоят на полке, а джентльмен в парике с флейтой у рта и смешная маленькая уточка — на столе, рядом с недоделанной куклой для бедных малышек… Теперь от доброй комнаты осталось лишь воспоминание — тут было ужасно холодно и темно, еле видные манекены кукол устрашали своей недвижимостью, часы молчали. Небрежно усадив невестку возле стола, Люсиль закружила по комнате, будто алый вихрь, выворачивая содержимое ящиков, сметая со столов клочки бумаги и обоев, обрезки тканей, стружку и безделушки, которые для Томаса являлись рабочим материалом, а для Люсиль — мусором. Зато резцы, молотки, лобзики, стамески, зубила, ножи, плоскогубцы, выкройки, нитки, цветные бумаги и зарисовки она тщательно упаковывала в саквояжи и мешки. Изабелла с удивлением и грустью следила за этим диким актом, после которого сказочная мастерская баронета превратилась в обитель хаоса, самый обыкновенный чердак с хламом. Она даже не вздрогнула, когда Люсиль нависла, как коршун, сжимая в избитых руках продолговатую доску с насечками. — Тихо ты сидеть не будешь, не делай вид, будто устала…меня этим не проведешь! Прощай, дорогуша, передавай привет от меня своим родителям… Последнее, что Белла запомнила, была боль — там, куда пришёлся удар по голове. Не смертельный, как оказалось. Белла приложила к волосам руку — сквозь темень ничего не было видно, но кровь чувствовалась — скорее тошнотворным ароматом, нежели жидкостью, испачкавшей пальцы. — Чертовски…досадное положение…дел, — вслух проговорила Изабелла. И с удивлением почувствовала горечь сквозь сладковатый железный привкус, заложивший нос и рот. Но нет, это были не слезы… Дым. И не просто запах — промозглая темнота ожила, серые тени заклубились в полоске коридора. Выругавшись, Изабелла привстала на локти и поползла из комнаты, всё больше убеждаясь в самых худших своих догадках. Огонь лизал стены. Он зачинался из кухни и библиотеки, но быстро распространялся по Залу. Через балясины Изабелла с ужасом рассмотрела погром внизу — весь пол был усыпан книгами, мебелью и одеждой, это была идеальная растопка. Словно смерчь прошёлся по особняку Шарпов, насланный проклятьем мстительного колдуна. «Знаешь, что в Средние века делали с ведьмами?..» Изабелла ахнула, тут же закашлявшись (не то из-за отравы, не то из-за дыма). Она поняла всю жестокость и всю подлость ловушки: фактически безногая, замёрзшая так, что деревенели мышцы, мучающаяся кровавым кашлем, Белла находилась почти под крышей, куда поднимались удушливые чёрные тучи. Сквозь них пылающий ад внизу, опаляющий жаром лицо, был очень плохо виден; но Изабелла рассмотрела сквозь завесу дыма и слёз тяжёлую дверь парадного входа, распахнутую настежь. Снаружи задувало снегом — но это ничуть не гасило пламя, пожар лишь сильнее бесновался, рос по секундам, пожирая даже то, что, казалось, не горело. — Зато теперь не холодно… — шутка придала сил миссис Шарп, и женщина начала спуск — не ради спасения, она в это чудо практически не верила. Из принципа не сдаваться без боя, из упрямства, которое подчас противоречило здравому смыслу. Так, например, вместо отступления в глубь дома и поиска чёрных ходов Изабелла двигалась (катилась по ступеням, раздирая в клочья ночнушку) к далёкому холлу. Неудивительно, что она не достигла даже второго пролёта, захлебнувшись дымом и жестоким кашлем, от которого скрутило всю верхнюю часть тела. Скорчившись неподалёку от проломленных балок антресоли, Белла успела порадоваться, что пёсик избежал ужасной участи; опять иррационально возблагодарила небо за тепло, которого так не хватало в доме; вспомнила лицо Томаса, озарённое счастливой беззаботной улыбкой — и с этим добрым воспоминанием упала в омут беспамятства. *** Удар. Удар. Удар. Это граф ломился в дверь, рыча от очередной неудачи. — Может…придумаешь что-нибудь…гений? — Томас не ответил, дуя на онемевшие пальцы. Мысли тоже, казалось, заморозились; ни одной толковой не находилось, лишь череда минувших событий, яркая, красочная галерея движущихся картин. — А вы боялись… — Только не бросайте меня! — Никогда… Уязвимое, тёплое, живое тело на руках — это было нечто сокровенное. Как он, мечтатель, мог такого не заметить; хуже — невзлюбить ту немолодую, но искренне-юную девушку? Как мог ненавидеть и желать смерти? — Что ей твой титул, твоя честь, твоя гордость — она не ведает их цены. Люсиль была почти права, но ошиблась в другом — Изабелле был важен сам человек. Муж, отец детей, хозяин дома, глава семьи — прежде всего. То, что Томас так хотел отыскать в жёнах — единодушие — он нашёл в Белле. Смелой, ироничной, бодрой и сильной женщине. — Боль. Мой верный постоянный спутник. Как бы жена не страдала, она всегда находила причину для улыбки. Оглядываясь назад, Томас удивлялся смирению и силе воли супруги: преодолев изнурительный путь через материки, она храбро вступила в холодные руины поместье, ни словом не выразив упрёк. А далее? Далее она сама приводила себя в порядок, словно не жила всю жизнь под присмотром слуг. Сама одевалась — хотя чего стоило ей, калеке, затянуть корсет? Или завязать платье? А потом стало только хуже — отрава усилила боли, несомненно… Решающим аккордом стало развенчание позорных тайн Шарпов и паралич ног. Но… Изабелла простила. Боже правый, она простила! И Томас хватался за это прощение, как за единственный шанс. Это ж сколько должно быть в человеке благородства и милосердия, чтобы давать такой шанс? — Ты мой Дом!.. — Будь осторожна, милая. Влажность в доме влияет на проводку, которая ведёт в шахту с глиной. Поэтому иногда лифт движется сам по себе, и кажется, что у этих механизмов своя голова на плечах… — Здорово! Как часто Томас обманывался ожиданиями — Изабелла была совершенно непохожа на других женщин. Она так странно реагировала… Как дитя, мудрое дитя. Чего стоило это приветствие особняка, или ребяческая робость перед Люсиль, или интерес к полусгнившим комнатам и лестницам. Касания. Голос. Отрывистая насмешливая речь. Тонкие волосы, совершенно не похожие на длинные, иссиня-черные пряди сестры. Живая мимика лица, порывистость, стремительность — вопреки травме и строгому, чопорному воспитанию. Белая кожа, чарующая покорность и беззащитность. Томас закрыл лицо ладонями. Когда он умудрился полюбить свою нелюбимую жену? Если это не любовь — почему тогда усталость не свалила баронета наземь? Если это не любовь — почему надежда не угасла, даже напротив? Если это не любовь — почему Шарп не закрыл глаза и не сдался, как часто делал? — Всё кончено, — Александрис привалился к двери спиной и сполз на мерзлый пол. Томас не видел графа, лишь слышал рваное дыхание в паре шагов и отчаяние, звучавшее в этих вдохах-выдохах. Истерический тихий смех разбился о толстые, монолитные стены. — Как глупо… Нелепо. На мне нет ни царапины, а я так и не смог защитить сестру, будто ничего не делал. Всё напрасно… — У вас есть револьвер? — голос Шарпа был хриплым от холода и долгого молчания. — Предлагаете застрелиться? — устало и серьёзно уточнил Александрис. Он не шутил, и Томас содрогнулся от такой метаморфозы — прежнего де Руфа ничто не могло придавить, смертельно сбить в стремительном полёте. И это сделала Люсиль… — Нужно сбить петли. И открыть дверь с петельной стороны. Вовнутрь, — перед глазами Томаса рисовались чертежи очередного проекта. Не сразу появилась картинка — визуалист рассматривал детали, как механизмы комбайна. Машина заработала — сработает ли эта идея? — Если пуля отскочет, не миновать нам крови… — Александрис свёл брови. Томас тоже — они оба видели лица друг друга, свет падал из крошечного окошечка, через которое можно было вылезти лишь худенькому ребёнку. Стекло мужчины выбили, пытаясь выбраться, выбили вместе со льдом и налётом снега. Поэтому Дом был виден. — Дьявол! — совершенно неприлично выругался граф, но у того были причины: огонь не просто полыхал в окнах, он просвечивал поместье изнутри, через дерево и камень, хоть это казалось невозможным. — Скорее! — отдалённой частью сознания Томас заметил, что де Руф не проклинал Люсиль. Но всё благодарности после, сейчас: — Отойдите! Вот…так!!! Петли не поддались с первого раза — подобно своему владельцу, обманчиво-ветхая сторожка крепко держалась за жизнь, пригрев не одно поколение. По жестокой человеческой воле этот домик стал тюрьмой. Но Люсиль не подозревала, что брат возьмётся за противоположную сторону двери, за ржавые пудовые петли. Граф времени зря не терял — бил рукояткой револьвера по косяку, вырывал, обламывая ногти, упёртые желёзки из мерзлого мяса дверных косяков. Труды были вознаграждены: медленно, дюйм за дюймом преграда поддалась. Первым наружу выбрался Александрис; Томас как раз протискивался следом, но замер, услышав вскрик графа. Поднял голову и увидел на фоне багрового полыхания силуэт сестры — статная, грациозная фигура…с длинным ножом. — Люсиль! Стой! — женщина дрогнула, и этой заминкой тут же воспользовался Александрис: неловко отскочив в сторону (бедро было залито кровью), он загреб растопыренными пальцами снег из сугроба, не успевшего осесть в багровую топь, и швырнул снежок в нападавшую. Будто это была детская игра двух взрослых детей. — Беги! А вот и вторая игра — «пятнашки», кажется… Стоило Томасу ринуться к полыхающему дому, Люсиль мгновенно потеряла интерес к графу. Подгоняемый страхом получить ножевой удар в спину, Шарп не бежал — прыгал, выдергивая сапоги из кровавого болота, так что обувь грозила слететь. Сестра в этом плане проигрывала, она потеряла туфли ещё на пол-пути. Но, кажется, вовсе не заметила этого — с рыдающим плачем, от которого в жилах Томаса стыла кровь, она гналась за братом, как дух отмщения. Убить ли, или просто остановить — что бы Люсиль ни хотела, Шарп не собирался этого допустить. Он итак потратил непозволительно много времени… Жар ударил в лицо, выбив воздух и едва не оттолкнув баронета в грудь — Томас страшился представить, какого Изабелле в самом центре пекла… Если она ещё жива. Ах, если бы она только была жива! — эта мысль придала баронету смелости, и он без раздумий прошёл через огненные (в прямом смысле) врата. Дым разъедал глаза, искры летели от развевающегося подола, треск оглушал… Дышать было нечем, видно было тоже очень плохо — слезы не помогали. Мужчине казалось, что он попал в самый настоящий ад; невозможно было поверить, что помещение — не что иное как мрачный, величественный, заплесневевший особняк Шарпов. Все, что пугало и восхищало, вся тонкая работа, весь изыск — всё это текло воском и рассыпалось трухой. Томас не принимал этот факт, отрицал, отодвигал до времени спокойного осмысления. Изабеллы не оказалось на первом этаже — все платья и рухлядь обернулись миражом, заставившим бесполезно обежать кухню, разломанную библиотеку и залу с камином, уворачиваясь при этом от сестры. Босые ступни не стали помехой — Люсиль лишь рычала от боли, но не останавливалась и даже не замедлялась. Она почти настигла брата, коснулась кончиками пальцев ворота, намереваясь выволочь безумца за шкирку… Но в этот миг со стены рухнул портрет матери — карниз, удерживающий полотно, ударил Люсиль по голове. Женщина упала, как подкошенная — Томас замер, не зная, что предпринять. Сестра беспомощна, она может погибнуть… Но всё равно: спасибо, мама. Какого же было облегчение баронета, когда у лестницы его ждал Александрис. — Я наверх… — прохрипел Шарп, передавая безвольное тело с рук на руки. Он почти не вздрогнул, когда совсем рядом рухнула балка, слегка задев плечо. Потолок начал разваливаться. Подъем по лестнице сопровождался удушливым кашлем, двумя головокружениями и провалом одной из ступеней — в эту ловушку Шарп чудом не попал. Но оно того стоило: Белла обнаружилась около того места, где сброшенное Люсиль тело пробило перила балкона. Из-под белой ночнушке просвечивал стальной каркас, парализованные ноги были изрезаны стеклом (Люсиль разбила все витрины с большой коллекцией бабочек), волосы разметались по захламленному полу и скрыли лицо. Огонь не тронул пленницу поместья. Пока — не тронул. Упав рядом с женой, Томас дрожащей рукой прикоснулся к шее супруги. Жива! Слава Богу, у Которого Изабелла была, видимо, в любимицах — жива! Не стоит описывать, каких трудов стоило Томасу вытащить возлюбленную из дома. Пожар набирал обороты и стихать не намеревался; ожоги покрывали нежную тонкую кожу аристократа, чёрные локоны обгорели, одежда закоптилась и была прожжена в нескольких местах. О слабости и говорить нечего — ноги Шарпа подломились, он рухнул вместе со своей ношей на каменном крыльце, у которого в былые времена останавливались кареты… Сейчас же на ступенях сидел Александрис с Люсиль на руках. — Сестрёнка… — граф, не выпуская свою драгоценную ношу, подполз к Изабелле. За мужчиной по снегу тянулся багровый след — не то кровь, не то глина. — Вы спасли её, сэр Томас… Мы все живы… — Нужно… — кашель. — Нужно… Отойти подальше… Здесь всё рухнет в преисподнюю… — Томас? — хриплый шёпот заставил сердце Шарпа пропустить удар, несмотря на аритмию. — Всё хорошо, любимая, — не милая — любимая. Отныне только так. — Ты…вернулся… — Иначе и быть…не могло. — Я люблю тебя, — Изабелла закрыла глаза, отдаваясь воле рук, которые поили жену отравленным чаем, но которые спасли её от мучительной смерти. Он целомудренно тронул своими губами её губы. — И я тебя люблю. Никто не заметил, как по виску Люсиль скользнула слеза и потерялась в чёрных прядях. А потому никто не ожидал, что «бессознательная» вскочит — она позволила отнести себя подальше, но лишь для того, чтобы её невозможно было сразу догнать. — Нет! — Томас и граф воскликнули это вместе, с ужасом глядя, как Люсиль летит к дому, как мотылёк на огонь, и скрывается в огненной пасти. Александрис сделал хромой шаг, но упал, завязнув по щиколотку в мякоти Багрового Пика. Томас, наловчившийся за всю свою жизнь ходить по глине, обогнал де Руфа, хрипло крикнув: — Присмотри за Беллой! И, не отдышавшись, не позволяя себе передохнуть, Томас во второй раз кинулся в объятое пламенем чрево особняка. *** Она слышала, что брат её преследует; сжав зубы, Люсиль добралась до лестницы и взлетела вверх, хватаясь руками за перила. Ноги простреливала боль — но это были пустяки по сравнению с тем, что творилось внутри, в груди, в сердце… Томас изменил — это понимание повлекло разные, постепенные реакции. Шок. Злоба. Надежда. Отчаяние. Отрицание. И вот теперь, кажется, было примирение — Люсиль чётко осознала, что она потеряла брата, которого не могла любить правильно. Женщина проиграла намного раньше, но капитулировала теперь, когда супруги обменялись искренними признаниями. После слов Томаса «И я тебя люблю» что-то в ней надломилось. Эта фраза… Она предназначалась другой женщине. Женщине, которую Томас любил. Любил! Любил! — Люсиль, это безумие! Остановись! Остановиться? Нет. Ни в коем случае. Нужно решить здесь и сейчас, чтобы потом не мучиться. Дом горел, и всё внутри Люсиль горело — снаружи огонь вошёл в раж, а внутри — постепенно становился пеплом. И пустота была невыносима. Выше. Выше. Выше. Под самый потолок, туда, где дым забивал лёгкие. Перепрыгивая через балки и уворачиваясь от падающих горящих досок, Люсиль добралась до балкона. Томас, зажимая рукавом нос и рот, вынырнул из дыма. Он, верно, хотел что-то сказать… Но не мог — да и что ещё можно было добавить? Шарп не верила обещаниям счастливой жизни. Быть лишь сестрой Томаса… Быть рядом с ним и не иметь возможности прикоснуться, как раньше… Наблюдать, кусая локти, как у супругов появляются дети… Шаг к перилам. Томас, осознав, что задумала Люсиль, рванул вперёд — и схватил сестру за плечи, но не смог сдвинуть ни на дюйм от огненной пропасти. Вцепился, как маленький мальчик, умоляя взглядом огромных голубых глаз: «Мы будем счастливы!..Никакой больницы, никакой тюрьмы… Тебя никто не обидит, никто не принудит… Тебе ещё жить и жить… Не оставляй меня…» Она читала его, как раскрытую книгу. — Мне нет места в вашей жизни. Прости меня, братик, — она говорила удивительно чисто, словно дым не выжигал лёгкие. Словно кокон был пуст, без внутренностей. Томас замотал головой, ещё крепче сжимая пальцы на рукавах изорванного багрового платья. Но чем больше он плакал и молчаливо умолял, тем больше Люсиль убеждалась в правильности своего решения. Она завела руку Томасу за затылок, притянула мужчину ближе и поцеловала мокрый от пота лоб. И в следующий миг оттолкнула баронета с такой силой, что тот не смог удержаться за ткань, в которую вцепился, казалось, мёртвой хваткой. — Так будет лучше!.. Словно в страшном сне, Томас наблюдал, как Люсиль, выкрикнул последнюю фразу, переваливается через балясины. Сама — никто её не толкал, никто не угрожал худшей участью. Дым поглотил фигуру, спрятав беду, будто и не было её… Треск. Оглушающий, ужасный треск — дом содрогнулся, Томас отшатнулся к стене. Он знал, что это значит — пол провалился вниз, в шахты, будто ждал этой последней тяжести — лёгкого, красивого и молодого тела хозяйки Аллердейл Холла.