Он и его сестра

(Два дня спустя) Волосы Александриса резко контрастировали с бледными стенами коридора; но при близком рассмотрении Томас заметил пепельные нити, едва приметные в огненной шевелюре. — Какая женщина… — вдруг пробормотал граф, невидящим взглядом наблюдающий за тенями прохожих. Шарп тихо кашлянул, не желая подслушивать чужие тягостные мысли — своих хватало. Сын Кассандры де Руф вздрогнул и дёрнул головой, не оборачиваясь. — Вы рано, баронет. — Я хочу поговорить с леди Изабеллой, — голос Томаса был непривычно хриплый, будто дым выжег благозвучный бархат. — Она может принять? — Прямо сейчас? Может, сперва чаю? — Благодарю, я завтракал, — легко соврал Томас (уж во вранье ему не было равных!) и повторил с нажимом: — прямо сейчас. — Как вам будет угодно, — граф снова отвернулся к разглядыванию улицы. Следовало, верно, предупредить Беллу; Шарп был почти уверен, когда стучал в дверь, что его не примут сию минуту… Но глухое «Прошу, входите!» сделало капитуляцию невозможной. Даже в вязкой полудреме Томаса преследовали мысли о грядущей встрече с женой. Перспектив было великое множество: от надежды на абсолютное перемирие и тихую семейную жизнь до разрыва всех связей, всех нитей, которые протянулись между душами супругов. Шарп застрял в ловушке воспоминаний, прокручивал раз за разом сценки… Текли минуты, и каждая наполняла баронета осознанием своей подлости, низости и никчёмность. Ненавидя свою слабость, своё малодушие, привычку к вранью, свою похоть и свою грязь, трусливо спрятанные под красивым лицом, он плакал, так что наутро подушка была влажной, неприятно-холодной. Благо каждому погорельцу выделили отдельную комнату, и никто не видел позора. Ещё одного позора. Два дня прошли в полузабытьи — ночная трагедия завершилась серым рассветом, Томас плохо помнил, что с ним происходило. Кажется, пришли люди, много людей, и всё отшатывались от хозяина поместья, как от прокаженного. Беллу укутали в плащи, Александрис взял её на руки… Телега… Они долго ехали в телеге, Шарп даже будто задремал. На почте была остановка, потом троицу повезли в город, в лазарет. Или не было лазарета? Томас помнил докторов… Ах, да, в комнаты пришёл врач с помощником. Жжение лекарств. Холод мокрого полотенца на лбу. А вечером — полицейский допрос и такое яркое чувство дежавю, что Александрису пришлось взять дело в свои руки. Предприимчивая натура графа пригодилась им как никогда: де Руф обустроил и окружил заботой не только сестру, но и свояка*. Оплатил из своего кармана все расходы, так что Томас устал подсчитывать, сколько он должен Александрису. Должен. Всем им, этим невиновным людям, которые прошли через настоящий ад. Белла пострадала больше всего, её травили… Отраву подносил любимый супруг. Поэтому Томас шёл к жене как на Божественный суд, как на плаху. Он одинаково был готов молить о пощаде и кротко соглашаться с вердиктом маленького прокурора. Леди Изабеллы… Честер. Что ж… Он выдержит одиночество. Как-нибудь справиться с этим. Сам виноват — значит, сам ответит. Начало разговора было заготовлено, но Томас задохнулся, подавился словами, когда увидел жену. На чёрных волосах был траурный тюлевый плат, скрывающий обгорелые волосы. Плечи крыла кроваво-красная бархатная пелерина, отделанная чёрным плетёным шнуром и таким же чёрным кружевным гипюром. Это — и ещё чернильного цвета бархатное платье резко оттеняли лицо, будто вырезанное из слоновой кости. Веки глаз отяжелели ещё больше; взгляд стал пристальным и словно настороженным. Между бровей прорезалась складка; треснутые губы посерели, и кривились не столько с насмешкой, сколько с горечью. «Ты стала выглядеть взрослее в этом платье, милая». — Выглядишь замечательно, милый, — глаза Изабеллы блеснули задорным смехом. — Даже эти ожоги придают тебе героический вид. Как легко женщине удалось разрядить гнетущую атмосферу… Томас сразу понял, что не презираем и не ненавидим, но вместе с облегчением почувствовал растерянность. «Проходи, пожалуйста. Что же ты мнешься у дверей, как чужак?» Когда, когда супруги научились безмолвно общаться друг с другом и понимать друг друга?.. Томас сел, однако не смог не заметить с грустью: — Боюсь, я потерял право называться вашим милым…мисс Честер. По бледному ровному лицу Изабеллы прошла рябь видимой боли, а глаза распахнулись, заблестев не то слезами, не то гневом. «Зачем ты так говоришь?» «По-моему, это очевидно». «Не для меня. Я тебя не понимаю!» «Что же тут не понятного? Я не достоин быть твоим мужем после всего произошедшего, это просто невозможно — жить как семья, как союз…» — Меня зовут миссис Изабелла Шарп, — тихо уронила она почти с угрозой. Или с вызовом. Не будь женщина прикованной к креслу, она бы наверняка вскочила. Но Томас слишком долго убивал в себе надежду, чтобы позволить ей сразу вспыхнуть. «Ты слишком великодушна, мой ангел» «А может, это всего-навсего эгоизм? Может, я просто-напросто не хочу отпускать тебя? Такое мнение тебя больше устроит?» «Если бы ты умела врать также, как я…» — Но всё же…ты так хочешь уйти? — Белла перешла на слышимый диалог; очень громкими, оглушающими оказались слова, вопрос упал, как камень, медленно опускаясь ко дну тяжёлого вязкого молчания. — Моё желание не имеет значение, — и, мысленно: «Я должен уйти». — Не думай, прошу тебя, что это мольба калеки, о которой некому позаботиться… Обо мне есть кому позаботиться, охотников найдётся. Я молю тебя остаться потому, что люблю тебя. Томас опустил голову и качнул ею. «Не веришь? Так я поклянусь!» Белла схватила со стола ножичек для вскрытия конвертов — и прежде, чем баронет сумел среагировать, полоснула себя по обожжённой мякоти ладони. — Что ты!.. С ума сошла! — воскликнул испуганно и сердито Шарп, бросаясь перед женой на колени и обхватываяоба запястья супруги. Белла же скривила губы в детском упрямстве. «Ответь мне, почему ты так хочешь уйти?» — Да пойми ты, я не достоин и миллионной доли твоей любви, я не заслуживаю ни твоего уважения, ни даже твоего взгляда… — начал Томас, не замечая, как сильно сдавливает хрупкие руки. Он представлял себе иначе эту сцену: с хождением по комнате, с активной жестикуляцией. А вместо этого он почти шептал, не отрывал взгляда от близкого лица, согнувшись в три погибели, перебинтовывая порезанную ладонь платком. Изабелла перебила. — Позволь мне решать, кому и в какой мере раздаривать свою благосклонность. Ты мой возлюбленный. Мой единственный и последний. Тот, кому я отдала всю себя, ты помнишь? Тот, кому я подчинилась. Ты мой муж, Томас. Перед людьми и перед Богом. — А также муж Памелы Аптон, Марга… Холодные пальцы легли на тонкие губы, прерывая самообличение. — Это в прошлом, — сурово прервала Белла. — Оно — часть твоей жизни, но не запрет на счастливое будущее. — Счастливое будущее? — горько переспросил Томас. — Счастливое будущее?.. — Неужели ты заранее убеждён, что я не смогу сделать тебя счастливым? — Изабелла откинулась на спинку кресла. С её лица изчезла детская мольба, женщина стала похожа на ту стальную эту Честер с бала МакМайклов. — Дело не в этом… — Ты не любишь меня? Нет! Не отвечай сразу. Подумай. Умоляю. Умоляя, она приказывала. Томас лёг головой на колени жены, а та говорила, не произнося ни звука, и перебирала пальцами шёлковые кудри: «Подумай хорошо, тщательно, Томас. Я некрасива. А теперь ещё урод**, которого тебе придётся возить на коляске. Мы будем появляться такими на людях, и за нашей спиной будут вестись нескромные разговоры. Я…не смогу иметь детей — слишком много яда внутри меня. Но любовь к тебе есть сила, огромная сила, которую ещё можно воплотить, осуществить, взять» «Не много ли я взял из твоей жизни, из твоей силы?..» «Я не жадная. Нам хватит обоим… Но есть альтернатива: мы разрываем друг с другом. Ты идёшь своей дорогой, я — своей. Я и Александрис, мы поможем тебе устроить твою жизнь, выделим столько суммы, сколько тебе потребуется для начала твоего дела. У тебя золотые руки. Перед тобой — чистый лист. Много возможностей. Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. И я никогда не прокляну тебя. Обещаю.» Когда Томас поднял лицо и взгляд, Белла постаралась выглядеть беспристрастной. Но она была не железной, эта стальная взрослая девочка. — Как бы я хотел остаться подле тебя… — хрипло выдавил Шарп. Изабелла положила дрожащие руки на плечи баронета. «Так останься» «И ненавидя себя каждую минуту?» «Ты не будешь себя ненавидеть, я не дам тебе ни времени, ни повода для этого!» «Ты не можешь знать наверняка! Не обещай того, что от тебя не зависит… Сколько ты проживёшь, Изабелла? И как скоро деяние рук моих наглядно отразится на твоём истерзанном теле?» — Мой ангел, я… — начал он вслух, но был перебит торопливым шёпотом: — Хотя бы на первое время. Давай…попробуем жить, как муж и жена. В конце концов, у нас сейчас общее горе, и мы должны вместе справиться с ним, поддержать друг друга. — Общее…горе?.. Изабелла опустила взгляд. Среди складок траурного платья сверкнуло почерневшее золото ожерелья с обожжёнными сфинксами. Отгаданная загадка, тайна, окончившаяся так трагически. Томас поднял голову, не стесняясь слез. Неужели Изабелла только что призналась, что смерть её мучительницы — это горе? — Мы не смогли уберечь её… — Белла закусила губу. — Глупая девочка. Какая же глупая девочка. Смелая девочка. Люсиль сделала много плохого. Она совершила преступления. Но теперь ей нужна добрая память. Будем помнить о ней только хорошее, и тогда её душе станет спокойнее и теплее. Что-то, что лежало камнем на сердце Томаса, осыпалось мелкой крошкой. Мужчина прижал раненую руку жены к губам, снова пряча мокрое лицо в бархате платья. Мысли Шарпов сплелись в одну: «Мы пойдём вместе. Тихо, ни на кого не глядя и загадочно улыбаясь. Все будут оборачиваться. Провожать нас взглядом. И завидовать тому, что мы вот так вот молчим и радуемся. Какой-то нам одним известной Тайне…» Но супруги не слышали третьего «голоса», такого же молчаливого: «И я всегда буду рядом…тенью, которая бережёт ваш покой и ваше такое странное и непонятное счастье» Люсиль задумчиво провела длинным тонким пальцем по запыленной книжной полке. И, хотя этот палец был нематериален, каким-то чудом на деревяшке остался продольный след; но ни Томас, ни Белла этого не заметили.