Аббат

Быть может, вера умирает первой, надежда – последней, а любовь не умирает вовсе, покуда не умрёт любящий. Я "Отче наш" не знаю, но слышала, что от меня хотят избавиться. От авторки

— Ваше Преподобие, куда следует разместить новоприбывших больных? — послушник из певчих подскочил к аббату из главного входа к коридорам дормиториев. — Нижние залы более не способны вместить людей на безопасной дистанции. Лазарет при соборе переполнен более усопшими, чем людьми в здравии. — Займите передний дормиторий для старших, я приму их в своей келье, — Юнги был сосредоточен как никогда. — Не стой, дитя, исполняйте веленое. Жизни человеческие не ждут!       Эпидемия чумы застала Юнги, совсем недавно ставшего аббатом, врасплох. Епископ, ранее ответственный за размещение больных в монастыре, ныне открытом для каждого страждущего, также был заражён и умер. Заупокойные мессы, руководство служащими монахами и прочие труды легли на плечи двадцатисемилетнего настоятеля, имеющего спокойный нрав, острый взгляд, несколько лет опыта монашеской службы и бесчисленное количество шрамов от плети на спине. Поскольку он владел полномочиями, недостаточными, чтобы заменить почившего епископа, а иной персоны для замены в такое тяжелое время не нашлось, Юнги по воле Божьей пришлось взвалить заботы как о чумных, так и о здоровых.       Аббат вошёл в комнату-дормиторий, отведенную для здоровых, но нуждающихся в помощи юнцов во время предобеденного перерыва. Ночи сейчас становились всё холоднее, а ситуация с бушевавшей в городе беспощадной эпидемией не располагала для того, чтобы можно было приютить каждого второго нищего, потому как сам собор существовал на жалкие крупицы, что падали сверху от бьющихся сейчас в агонии страха перед смертью властей, и оттого одна лишь крыша над головой слыла манной небесной. Среди молодых людей, как и положено для мужского монастыря, не было ни одной девушки. Все они должны были здесь получать кров взамен на уход за больными, которые уже не находятся в критическом положении и не опасны для остальных своею заразой. Таких, к слову, было отнюдь не много, все больные чумой умирали спустя некоторое время, даже если (так только казалось) шли на поправку. — Надеюсь, что вы все оповещены насчёт своих предстоящих обязанностей, — Юнги сомкнул ладони перед собой на уровне талии и прижал руки к телу, чуть ниже наперсного креста, свисающего с шеи тяжестью серебра с распятием на кожаном ремешке. — Вас никто не подвергнет опасности чумной заразы, для этого есть лекари. В соборной службе имеется много работы, поэтому сидеть, сложа руки, в такое время никому позволено не будет.       Покуда все новоприбывшие спокойно слушали монаха, жевавший подсохший швабский брецель в углу комнаты парнишка, покрытый в прохудившийся сюртук для причастия с глухим воротом и капюшоном вздрогнул от громогласного заявления настоятеля, пусть и поведан он был спокойным тоном. Сие от взора Юнги не сокрылось, однако парень прикрыл лицо сильнее и обернул взор в стену, не являя возможности увидеть его профиль в тёмном помещении. Собравшись было уходить из помещения, аббат заметил, что юноша прячет под рукав надкусанную сдобу, нарушая правила обеда, который не принято начинать до того, как старший по сану завершит свою речь или же личное обращение к определённой персоне. Осознав свою несокрытую оплошность, молодой человек на мгновение обернулся на стоящего невдалеке Юнги, блеснув отражением свечей в обсидиановых глазах. В нос ударил знакомый запах тлеющей и коптящей можжевеловой хвои в свечах. Аббат мельком взглянул в глаза нарушителя и развернувшись на месте тотчас же вышел прочь, тихо прикрывая за собой дверь из отсыревшей древесины дуба.       Он был на сто процентов уверен, что ему показалось. Это не мог быть взгляд его любимого Чимина, ушедшего три года назад. У оного взгляд был веселым и искристым всегда, когда он глядел на Юнги на прогулке у пруда, на учениях псалмам за партой, перед сном в общем дормитории и даже на чтении литургии или при запеве младшего на клиросе. В глазах незнакомца зияла пустота и ощущалась отстранённость, сей тусклый взор гласил об усталости от мирских забот, потому как душе его требовалось просветление, даруемое в ходе монашеской службы, к которой он мог самовольно присоединиться, став послушником или даже монахом. Решив, что со всем ему данным, Юнги разберется после чтений Лауды, он покинул сырые коридоры перед спальнями и отправился до средокрестия церковной части собора.

***

      Юнги был крещён под именем Иоанн, в честь богослова, архиепископа константинопольского Иоанна Златоуста. Златыми уста были и у самого аббата, когда звучный баритон его отражался от стен пред алтарём и вторили ему тенором молитвы певчие голоса. Глаза его светились отражением десятков или даже сотен свечей, трепещущих на сквозняке, рвущемся в каждую щель рассохшейся древесины и в каждый сколотый уголок витражных стёкол заунывным ветром. Стоило начать ему запевать псалом до заупокойной мессы пред выносом тела усопшего, хор мальчишек воспевал антифон, вплетая его голос в общий поток, возносящий молитвы к небесам во владычества Господа. Морщинки бороздили уголки глаз зажмурившегося в таинстве обряда священника. Он напоминал пророка, что возносился в сей момент думами и просьбами ввысь, ближе к Богу. Его широкие, но поникшие плечи, облачённые в серовато-белую тунику и чёрный шерстяной скапулярий, и покорно склонённая тонкая шея с толстым ремешком наперсного креста, повязанным узелком, что непременно впивался в тонкую светлую кожу – всё это указывало на его преданность делу и святую чистоту души. Уважение, кое ему оказывали любые сановники и все послушники без исключения, было сравнимо и лишь с епископским. Будучи честным праведником, неустанно возносящим молитвы за каждого ближнего и, в особенности по тому, о ком так тосковало сердце, кого алкали видеть очи, Юнги не пропускал положенных ему дел и не смел даже опаздывать к подготовке литургий. Аскетичный и заперший свои чувства глубоко внутри чертогов разума сторонникам он казался холодным и скрытным. Ни единая душа не видела его слёз и только Господь Бог был свидетелем его душевных метаний. Во времена заточений в келье алая горячая кровь выступала на поверхности вспоротой бичом кожи, бугристой от бьющей не меньше плети дрожи, и усыпанной мертвенно-бледными полосами старых увечий. Склонённая голова являла взору выбритую в центре головы тонзуру и короткие мягкие тёмные волосы вокруг неё. По окончании монах без сил и посторонних мыслей оседал на хладный пол, состоящий из настила досок по земле. Сие свершалось оным часто и с издевательской педантичностью характера Юнги из раза в раз повторялось через равные промежутки времени, создавая особое расписание. Он самостоятельно вёл абстрактный календарь своих страданий по ушедшему человеку, забравшему с собой самую светлую часть его души.       От количества событий и дел, которые не умещались с толком в разуме, аббата начало мутить еще на пути к поперечному нефу. Густой, пропитанный смолянистыми эфирами и гарью, дымовой воздух близ алтаря по приходу душил. Мысли о Чимине и любви к нему заполонили всё пространство вокруг Юнги, у которого кружилась голова. Усталость и воздержание от пищи во жертвы содержания поста давали о себе знать. Осознание того, что ему могло не показаться, и юный незнакомец со странным поведением действительно Чимин, заставило сердце отбивать ритм в унисон с колокольным звоном, сообщавшем сбор послушников пред послеобеденным чтением псалмов. — Славлю Господа по правде и пою имени Господа Всевышнего, — шептал аббат, из последних сил пытаясь себя успокоить, однако, не ведая происходящего начал гласно восклицать. — Чимин! Вернись, я молю Господа Бога, но тебя молю больше Него!       Он рухнул наземь пред алтарём, не чувствуя долгожданных после столь долгой разлуки прикосновений родных дрожащих рук. Толпа невольных прихожан, слышавших чистые речи аббата минутами ранее в спальной комнате, обступила лежащего на полу настоятеля на безопасном расстоянии, смея помышлять, будто тот слёг без чувств чумой сражённый. Лишь один из всех одетых в одинаковые грязно-белые сорочки с капюшонами бросился прямо к небрежно откинутой руке, сжимая её и лаская до жути бледную, гладкую щеку, покуда единственный понял, о ком гласил дорогой сердцу голос, взывающий к тому, по ком скучал сильнее, чем по Господу. Видение оказалось явью.