Аббат

Прохладой сумерки веют, И Рейна тих простор. В вечерних лучах алеют Вершины дальних гор. Лорелея. Гейне в переводе Блока.

— Велишь уйти? — спустя минуты, проведённые подле кровати Юнги, на которой молча восседал сам аббат, терпение Чимина пошло трещиной, как древесная кора по морозу. — Если бы я так желал, тебя бы сюда не привели, — служитель храма, казалось, бездумно разглядывал причудливые тени от трепещущего пламени свечи, с тлеющим фитильком, подожжённым некогда объявившимся другом.       На деле в разуме аббата царил тихий хаос и полная разруха былых устоев. Сердце ликовало от вида невредимого Чимина, который сейчас был совсем близко, однако рассудок оставался в здравии и припоминал о поступке оного. Жажда крепко обнять исхудавшего товарища, явившего изувеченные временем черты лица, прежде бывшие округлыми и мягкими, как пышная сдоба опосля Великого поста, захлёстывала в разы сильнее хранящегося под постельным настилом бича. — Мне будет надобно покинуть храм, я понимаю, — голос юноши выцвел от разочарования в ситуации. — Ты не покинешь это место раньше окончания распространения чумной заразы, или покуда мы все от неё не передохнем, — настоятель вздрогнул с мыслью о повторном уходе Чимина. — Венецианцы придумали такое слово, как «карантин», которое подобает говорить о времени пережитья болезни в стенах только храма, — Чимин взглянул снизу вверх на донельзя серьёзного служителя. — У них принято судна держать на воде до сорока дней, дабы зараза отмерла.       Аббат почуял, как в щели двери нырнул с холодного коридора мягкий свет свечи проходящего мимо клирика с лекарствами. Послышался запах душицы и хвои. — Ты не терял времени зря и даже о таких народах прознал, — Юнги пробормотал данное полушёпотом, потому что в сей темени находиться в келье с кем-либо помимо образов Господа было зазорным перед низшими служащими. — Я слишком много всего видел и слышал, Ваше Преподобие, — юноша слабо улыбнулся. — Грехом было бы не научиться. В Завете об сим говорено: – «Во все дни, доколе на нем язва, он должен быть нечист, нечист он — он должен жить отдельно, вне стана жилище его».       Пока догорала обновлённая свеча в погнутом канделябре, Чимин поведал о своих путешествиях, потому что Юнги был тем, кто имел право знать о каждом событии, за которое лил со слезами молитвы перед образами. Голос юношеский чуть изменился с момента их давнего расставания, а говор стал значительно более осмысленным. Речи шелестели полушёпотом, словно тёплые воды реки Иордан вдалеке от Вормсского собора, у ворот которого дремала малая стража, ежась от становившегося с каждым днём всё более свирепым холода. — Я жил под стенами Кёльнского собора во время возведенья южных нефов и башни, — Чимин выпрямил ноги, охая от облегчения в зажатой мышце. — Про его строительство слагают немало устрашающих историй, к тому же сказывают о сделке Герхарда фон Рилле с нечистым. Его потомков я не видал, а помогал за кусок пайка простым рабочим, таскал мешки. Потом случился долгий путь в Санкт-Пёльтен. От него отбыл в замок Бург Хардегг. Работал подмастерьем, иногда помощником лекарей. Научился растениям многим, в большем – травам от хворей. К концу адвента вернулся в Рейнланд-Пфальц к Сант-Гоару. Преселили близ Рейна у замка Райнфельс. Многое собирал в лесу, приучился делать заготовки. Срезал по дереву образ Иоанна Гольдмунда для местной графской власти. Сказали, что не годится, уж слишком похож на кого-то иноземного. Мне подумалось было, что увидели в нём черты Вашего Преподобия. Вероятно, я и не ошибался. Под стенами Райнфельса настигла расползающаяся по крепости чума. Думал схорониться у сужения русла Рейна в лесах под скалой, отстроил землянку и поставлял к городу лечебные травы. Однажды в ночь приснилась златовласая дева Рейна Лорелея, о коей там сказаний немало читано. Дева велела возвращаться в места, где кто-то ждёт. Поскольку до переходов меж землями у Вормса в началах я нашёл могилу матери с великим трудом, помолился на ней об отпущении, она меня больше не ждала. Остался лишь один на всём Божьем свете человек, кто мог об моей душе помнить.       Чимин замолк, покуда Юнги с тихим шелестом обронил нить с чётками на ложе и сгрёб руку в крепкий холодный кулак, оставляя на ладонях лунки от обгрызенных ногтей. Юноша вновь поднял взгляд на бледного аббата. — Мне не отмолить того, что покинул это место, как и то, что посмел вернуться и напомнить о своём существовании, — Чимин в нетерпении подал руку вперед и, не найдя решимости, опустил на вновь подогнутое под себя колено, упирающееся в пронзительно охладевший пол. Коснуться вновь настоятеля он не смел, покуда думал, что не имеет более права на те дружеские рукопожатия и объятия. — Видит Бог, я знаю больше, чем тобою сказано, — аббат расслабил пальцы и склонил голову вбок. — То, что ты исполнил задуманное, не может не радовать, но истина не в этом.       На улице всё ещё царствовала густая темнота и умиротворённая тишина промозглой осени. Всюду гнили опавшие листья. Любимое место юношеских посиделок в прошлом не осталось, чуть шелестя на сквозняке оголёнными теперь ветвями деревьев и кустарника, тем самым разрушая гармонию пустого листа невменной нотации, то есть абсолютное затишье. Туман стлался от леса по дорогам и прилипал к высоким стенам с крупной кладкой. Деревья потопли в серости слившихся черноты ночи и белизны влажного воздуха. Юнги беззвучно положил дрожащую ладонь на плечо в пыльном сюртуке поверх сорочки, от чего послушник взглянул в его влажные глаза. Тяжесть десницы у шеи не усугубляла вес возложенных туда ранее грехов, по сему головы Чимин не склонил, продолжая смотреть Юнги прямо в лицо. После тусклый взгляд его устремился на погасающую свечу. — Расскажи мне, — хрипота всегда придавала голосу аббата некие ноты власти, однако властвовать он не желал, прося по обыкновению безо всякого принуждения. — Ваше Преподобие прознало моё грехопадение? — юноша жутко оскалился на остывающие потёки воска и вконец угасший фитиль, одиноко краснеющий в центре пока ещё жидкой лужицы. — Он сам признался, или донесли? Никто не мог знать. — Пал не только ты, — настоятель слабо сжал пальцы правой руки. — Он не мог! — Чимин возразил в полный голос, пугаясь собственных эмоций больше, чем положенного за сие наказания. — Кого? — Он мёртв, — Юнги взглянул на начавшуюся дрожь, бьющую послушника до корней отросших волос. — Аббат тоже.       Не смея больше наблюдать метания пожираемого отчаянием исхудавшего юноши, который мог в любой момент кануть в забытье, настоятель слетел с кровати словно лист осины, ведь ночью лекаря не сыщешь так быстро. — Успокойся и глубже дыши! — Юнги хотелось вскрикнуть на теряющего рассудок Чимина, врезаясь коленями в пол подле оного, после обхватывая сникшие плечи. — Я помню! Я всё помню, — Чимин всхлипывает, вжимаясь в предплечье монаха, словно в спасительную балку, когда топнешь в ледяной болотной трясине. — Он говорил мне: – «Повернись, с тобой ничего не будет». А я не смел обернуться к нему спиной, и тогда он бил, приговаривая, что ослушание – грех. Я не смог.       Келья, стены которой впитали ужас происходящего, к убежищу Юнги была донельзя близко и по одной с ней стороне. Двери её наглухо были заперты, храня внутри сырость камня и различный подсобный хлам, служа отвратительной кладовой. Кладовой воспоминаний о насилии в отношении несовершеннолетних мальчиков, чьи слезы капали на старый пол, смешиваясь там с кровью. К беде кровь та была не местного священнослужителя, который священным более и не был. Поддавшись бреду и тьме, свершил он самое отвратительное из грехопадений. Насилие в любом его проявлении к любому ближнему свершено быть не должно. Однако мир уродлив даже в святых местах, Юнги в этом убедился ныне. Бывшие ранее яркими цвета исказились в тёмную массу вовсе не из-за нагрянувшей осени, они очернились ещё тогда, когда нынешний аббат увидел окровавленные запястья опороченного юноши перед дверьми в обитель мерзости. Люди безумны и нечисты, какими бы святыми ни казались, какая бы ложь ни лилась с уст в благие уши.       Чимин в крепких руках ослабшего монаха успокоился и шептал мольбу о прощении, но так и не ясно у Юнги или у Господа. Спустя годы пришло в сердце принятие неизбежного, и рухнул внутренний рубеж. Рядом с Юнги послушнику горько, но благо.       В том сне, случившемся, когда листья только начинали желтеть от недостатка солнечного света, потому что пряталось светило в горные хребты раньше, чем прежде, из уст нимфы Лорелеи услышал юноша Имя, и не внимая, что дева легендами сказана, на всё воля Божья, пусть и Имя было не Его, а другое, до жжения в сердце родное.

Ich glaube, die Wellen verschlingen Am Ende Schiffer und Kahn. Und das hat mit ihrem Singen Die Lorelei getan.