Аббат

Спокойно ложусь я и сплю, ибо Ты, Господи, един даешь мне жить в безопасности. Псалтирь, 4:9

      Стены подземелья влажные от ежедневного промерзания, шершавые и бугристые на ощупь. По уголкам даже покрытых полосой извести на пару локтей высоты от пола дормиторных стен темнеет чернотой спор ядовитая плесневая корка. В скудное окошко – расщелину меж блоками каменной кладки – не видно ничего окромя голых хрупких по морозу кленовых веток, расчерчивающих пока ещё тёмно-синее полотно безоблачного неба. Изморозь прокрадывается в каждую трещинку и залегает во всех без исключения выемках выщербленной внешней стороны стены векового собора.       Осыпаются с тихим шелестом последние кленовые семена, кружа в простуженном воздухе. В десятках рут от Вормсского собора начинают слышаться утренние объявления придворных глашатаев в речах об отступлении чумной заразы. Город, оправляясь от своих бесчисленных потерь, задышал полной грудью, однако всё ещё через пелену, прикрывающую марлевыми тряпицами (с целебным разнотравьем меж их слоев) рты.       Один из младших послушников, возлегая на двойной циновке, прикрытый отрезом худой материи, спит очень беспокойно. Ах, если б ежечасные метания можно было назвать отходом ко сну.       В оконце, мелькая на берёзе близ большого пня, щебечет свора зимующих чижей и зябликов. Чимин песнь вьюрковых не слышит, он покоится в сонном бреду. Циркадный ритм начинает утомлять истощённый организм. Отход ко сну ежедневно сопровождается ровно одним исходом.       Тёмная тень в скапулярии является к спальному метру юнца. Лишь во тьме ночной, отображая несколько неугасших с вечера пламенников, поблёскивает наперсный крупный крест, покоясь на крепкой груди, таящей на коже под слоем материи глубокие рубцы от плети. Монах, незвано пришедший, усаживается в изножье тяжело дышащего послушника, возлагая ладонь на тонкую лодыжку. Длинные пальцы пытливо ощупывают участки обнажённых ног, поднимаясь всё выше и забираясь под простынку, покрывающую дрожащего пленника сновидений. Бедра Чимина худые, с гладкой светлой кожей, однако рука монаха в разы белее и контрастирует, словно невзначай покрытая известью при побелке. Послушник дышит с хрипом, под тяжестью будто бы возложенной пред шеей могильной плиты. Грудь Чимина монах, не сдержавшись, также ощупывает, скользя подушечками пальцев под распахнутый ворот сорочки, смакуя каждый гладкий или покрытый россыпью родинок миллиметр.       Разлепить влажные ресницы с трепетом удаётся лишь когда монах укладывается меж разведённых ног и целует внутреннюю сторону бедёр. У Чимина позорно крепко стоит, пусть и сокрыто материей одежд. Тотчас же аббат запускает руку под сорочку к влажному лобку, едва касаясь юношеского возбуждения. Чимин видит блеск всполохов факельного пламени в глубоких глазах Юнги и млеет от желанных прикосновений. Приходится лёгкому задыхаться, когда аббат жаром раскрытых губ, наконец, к розоватой плоти прикасается, пачкая влагой слюны. Чимин стенать не может, закусывая тыльную сторону маленькой ладони и крепко зажмуривая глаза. От холодных стен отражаясь, всхлипы летят по дормиторию, распуская слух о запретном блаженстве в святых местах. Смыкая губы плотным кольцом и втягивая щёки, Юнги вбирает всё глубже, доводя до исступления и безумия благую душу. Наперсный крест монаха, нависшего над худощавым станом, хладит кожу меж ягодиц обнажённых. Такое развратное, отвратительное действо оскверняет всю святость и порочит разум или уж его остаток. Юнец поскуливает от пальцев, шарящих близ прохладного креста, норовящих забраться куда и вовсе не следует, пусть и нестерпимо желается. Послушник сопит, словно лихорадкой сражённый, и теряется жалко на маленьком ложе. Юнги всего невероятно до пытки мало, он хочет взять всё и полностью. Испить Чимина без остатка для кого-либо. Без промедленья аббат действует. Юноша терпит, раскрываясь до победного бесчинствующего конца, отдаёт на растерзанье к чёрту душу, чувствуя медлительное вхождение в тело и жгучие пробные толчки. Впалые щёки с пушком щетины окропляет слеза. Чимину не хорошо, ему прекрасно до неземного запретного наслаждения.       Послушник весь горит, а раскрыв очи, он полностью сгорает. Меж его ног, стыдно на чужой талии возлёгших, вовсе не Юнги, а тот, чьи черты тёмного чела, испещрённого сетью морщин, Чимин вовек не забудет. Руки, впившиеся до боли в бока юноши более не бледные с аккуратными длинными пальцами, а обрюзгшие с кожей, словно смятая замасленная бумага. В старых бесстыдных глазах напротив зияет пустота, они живы столь же, сколько серое стекло витража апсидного. Мучитель опьянено улыбается, ведя рукой по юношескому торсу, царапая длинными ногтями, под которыми чернеет грязь и засохшая земля, и внезапно глубже до боли и бледных пятен перед глазами толкается.       Еженощный кошмар Чимина вторится. Дормиторий, переполненный пришлыми послушниками, отошедшими ко сну лишь после полуночного песнопения месс не в первый раз будит пронзительный крик.