Аббат

Нет ничего незначительного, все важно. Преподобный Нил Синайский

      Едва начав стихать, смертоносная эпидемия вернулась нежданно, явно грозе по ясному дню, множеством потерь в Петер-дом с иноками, сыскавшими под крышей собора кров. Опосля крайней мессы по сражённому болезнью послушнику Юнги, доселе без устали трудившийся и организовавший безопасность выживших соратников, брел в келью, сгорбив спину, несшую свой тяжелый крест службы. Истощение коснулось запястий аббата легким прикосновением, супротив того повлиявшим, словно удар наотмашь. Худые, изящные руки дрожали, сокрытые широким серым шерстяным рукавом одеяния. На шее сзади тонкая кожа являла покраснения от трения подвески креста.       Возлегал уж у собора плотный снежный покров на густых ветвях ив и кустарнике. Не таяло хладное полотно и по крышам, и каменной кладке заборов. Зимний мор дышал глухо, скрипел схваченным морозцем снежком под кожаным сапогом, срывался стонами стволов на ветру, и вырывался из глубин белым паром. Толстой коркой льда стужа, укрывая любую наполненную водами ёмкость, не позволяла лишь замёрзнуть освящённым винам в бочках, с железными обледеневшими ободками. Вормс неумолимо поглощала зима.       Спокойствию аббата, подобно зимнему покою всего живого по ритму вегетации, был положен краткий срок, покуда, прямо в келью после повечерия примчался сам приор. Сминая в руках горсть чёток, Юнги велел входить без промедленья. — Ваше Преподобие, не с благой вестью я, велите миловать, — утружденный перебежкой прямо от алтаря до монашеского подземелья сановник, трепеща, повествовал. — Слёг ещё один, по всевышней воле. Лекари уже досматривают. — Сохраняй спокойствие и благочестие, я сейчас прибуду к месту, — Юнги духовный меч на стол обронил к стопке нечитанных книг с опалёнными свечным жаром листами, подрываясь с места. — Братию с места вывели? Где велели расположить? — Пройдёмте со мной, Ваше Преподобие, — снуя по узкому коридору, служака аббата повёл к заражённому. — Вывели пока из дормитория, а куда привесть не знамо. Мест нет, велите размещать на Ваше усмотрение. — Да куда ж мне их девать? Хоть за пазуху укладывай, — аббат спеша поспевал за приором. — Волей Господа сейчас разберёмся.       Опасения насчет компании молодых людей, попавших под угрозу заражения, для самого Юнги оправдались. Средь них засыпал и Чимин. Давеча он лично после кошмарного забытья отпаивал успокоительным отваром послушника, сердцу близкого, сидя в центре дормитория у всех перед взором святу спину склонив, сложа голову плачущего в смятении Чимина на свои худые колени.       Юнги тогда солоно пришлось, ибо долго юношу успокоить он не мог, как не силился, хотя и знал причину вещую. Разумом взывал молитвы к Господу Всевышнему, однако чувствовал, что сердце, не смотря ни на что, подводит несказанно обладателя своего благоговейного. — Заболел юнец, Ваше Преподобие, заразы нет, Богом помилован, не иначе, — лекарь со связкой трав и благовоний у замурованного в тряпицы чела, вышел ровно к месту шедшего аббата. — Кто из? — Юнги выдохнул с облегчением, но не тут то было. — Наше истинное ночное беспокойство, Ваше Преподобие, — размотав с лица маску, инфирмарий тряхнул влажной рукой прочь, омытые пальцы растопырив. — В жару и лихорадке слёг, это уж беда зимнего мороза. Оклемается. — Да будет так, — аббат поспешил скрыться в дверь, ведущую к Чимину. — Аминь. — Я совсем Вас подвожу в эти ночи, Ваше Преподобие, — взмокший Чимин со спутанными светлыми волосами был похож сейчас на мученика или ангела, преодолевшего раздел меж землёй и небом, лежа здесь в муках и болях.       Худой и усталый, с отчётливыми синяками под глазами и слипшимися ресницами, он всё ещё был самым прекрасным, пожалуй, на всём свете для Юнги, окромя Господа Бога. Его красота как никогда пленила, и сила жизни в нём чувствовалась огромная, несмотря на болезненное состояние. Аббат разуму внимал, сохраняя спокойствие, а ведь внутри был полнейший крах и хаос. Болезнь Чимина должна была отнимать силы у послушника, однако подкосила и вовсе аббата. У монаха молитвы смешались в голове сумрачной, увенчанной тонзурой на макушке, с греховными любовными страданиями по Чимину.       Теперь, когда он рядом, такой нуждающийся в защите и заботе, в разы труднее контролировать сильнейшую силу притяжения. Отвергая горячие чувства Юнги, смолкая, отказывался от части самого себя, выдвигая вперед лишь желание послушания Господа Бога. — Оставь, — в глазах Юнги явственно читалась тоска по прежним их с Чимином отношениям.       Тогда, будучи отроками, им всё сущее казалось пустяком. У юности крылья с перьями из поэзии. Невыносимая лёгкость бытия тогда – сейчас, несмотря на пока ещё не пришедшую зрелость, обернулась крахом надежд. Мир суров и уродлив, пусть и полон ярких красок и звонкого смеха. Человеческая жизнь свершается лишь однажды, и потому мы никогда не сможем определить, какое из наших решений было правильным, а какое – ложным. Чимин уходил, бросал всё, и в первую очередь бросал в одиночестве Юнги, и как бы то ни было – сжигал мосты, но он вернулся. Особо значимо то, что воротился он скорее рано, чем поздно. — Как же ты так умудрился? — монах слабо улыбнулся, наспех обдумывая всё ещё не принятое решение. — Стало совсем студёно, нужно утепляться. — Очередь моей стирки была, Ваше Преподобие, — послушник восхитился стойкости мужчины и его благоразумию. — Впредь остерегайтесь лезть к делам, пока котлы не вскипят, — Юнги поспешил к обступившим двери служакам. — Велите служебным помочь перевести хворого ко мне, а братья пусть возвращаются по местам.

***

      Возлегая на скромном, устланном по соломе шерстью, ложе аббата, Чимин вместо извечных овечек подсчитывал пропущенные мессы и зачитанные чарующим голосом аббата псалмы. Инфирмарий давеча не смевший входить, от двери скрипучей выспросив о самочувствии послушника, поспешно удалился. Было откровенно скучно, покуда хворь не позволяла даже прикоснуться к таким любимым дощечкам и краске. Будь она проклята, та ледяная водица, льющаяся по замёрзшим красным, словно в свекольном соку, ладоням в корыто ризницы с салфетками, платками и одеждой.       Постирочная перепадала Чимину и в годы послушания до отбытия крайне редко, обычно еженедельными дежурными становились старшие, а сейчас и вовсе выпала тугая доля за чужое отсутствие. Юноша заменил отбывшего собрата, и взвалил заботы на свои хрупкие плечи, не спавшую голову и опухшие в морозе пальцы. Благим намереньем был вдохновлён, но за спешку и поплатился. Выждать бы к вечеру горячей воды, да не хотелось речей аббатских пропускать, за сим и в ледяную воду сунулся.       Хрип и кашель удобрены были по вечеру ещё в дормитории чабрецом и душицей, а жар тела снимали компрессы. В мыслях о травяном настое зверобоя с малиной и мёдом, добыть который было нелёгким занятием, посему, использовался он лишь для лечения, послушник ударился в дрёму, в беспокойстве видений трепеща, и позволяя соломинкам среди слипшихся влажных волос затеряться.       Юнги вошёл в обитель, подобно тёмной тени в святом светлом свечении. Ладонь горела желанием сжать в руках плеть и удалиться в иные комнаты монастыря вновь, как и в каждый раз тех одиноких вечеров, обнажиться до кальсон и воспевать лауды под аккомпанемент свиста рассекающего воздух кожаного шнура.       Жжение покинуло тело, стоило лишь увидеть сопящего Чимина под покрывалом, крепко сжавшего ткань в кулаках, лежащим прямо в его личной келье, в его маленьком мире, беспричинный вход в который строго воспрещён. Едва забывшийся сном послушник вызывал щемящее чувство в области груди, на коей покоился крест, являемый оному в греховных снах. Ведомый помутневшим разумом в бессилии и усталости, аббат проследовал ровно к изголовью собственной кровати. Колени священника, отчаянно жаждущего внимательно рассмотреть вблизи чело послушника, предательски дрогнули и подогнулись, усадив их обладателя наземь подле спящего Чимина.       Юнги всмотрелся в густой ряд ресниц и залёгшую меж бровей хмурую полосу по гладкой коже. Возжелалось монаху непременно морщинку ту разгладить, да рука с кожей шершавой и мозолистой на перстах не поднялась. Откинув лишние думы, аббат усмирил свои чувства покаянием и благим делом. Едва дыша, да сомкнув очи, прикоснулся он к влажному горячему лбу целомудренным поцелуем, будто бы как на службе после лобзанья руки мирянином, посчитав, что единожды – равно что и никогда.       Чимину не снился мёртвый мучитель в эту ночь. Во снах его прибыл к нему (грешно то говорить), но будто сам Всевышний, даруя свет бело-золотистый и всеобъемлющее тепло. Юноше снился поцелуй ангела.