Аббат

Церковь — не стены и крыша, но вера и жизнь. Иоанн Златоуст

— Простите меня. Я молю о прощении, Ваше Преподобие, — ныне Чимин обращался к аббату не иначе, как только подобает его сану. — Чимин, встань, — монах попятился назад, с внезапно явившейся идеей и здравой мыслью пред самым постом уйти с глаз долой для праведной службы. Однако он ведь только вернулся в прохладный коридор к собственному жилищу. В темноте подземелья во сырых стенах ручка бича, лежащего на напольной тряпице была ещё тёплой от пальцев. Сами стены хранили в памяти плач и бесчисленные взывания к Господу.       Морозы усилились кратно, возлегая белизной в каждом монастырском углу. Ледяная тишина обволакивала храмовые стены и город, накаляя металл корон колоколов. Больших потерь братия миновала, однако стужа в противовес заразе отступать всё ещё не собиралась. Сановники, как и вся жизнь, предавшаяся морозному умиротворению, затихли в ожидании. Близилось Рождество Христово.       Юноша с ликом светлым после оздоровления заприметил Юнги подле кельи сразу же и припал к земле, моля о прощении. К чему же? Да к тому, что по собственной печали совершенно не случайно выведал он, сколькими плетями спина аббата истязалась. Послушник позволил тихим слезам скользнуть по розовеющим щекам вниз, капая симфонией начинающегося дождя об каменную кладку пола. Распахнута ныне была ему завеса и на то, что Юнги делал в тот самый вечер, когда захворавшему Чимину снились небожители. Обнажённым и истерзанным собою же, он бесконечно преклонялся перед Всевышним за свершённую вину греховных дум о друге.       Даже тщательно сокрытая от взора чуждого действительность со временем скользнула нитью шёпота по храму. Прослыло расписание уединения Юнги в самобичеваниях, а причина учащения истязаний почти прояснилась образом возвратившегося послушника, не к месту узнанного некоторыми старыми служаками. Несмотря на всеобщее уважение к служителю, слухи, пущенные подчинёнными, облетели Петер-дом, пусть те и не внимали очевидных причин. Никто не догадывался об истинных чувствах Юнги, выдумывая сходу свою правду.       Едва оправившийся от болезни Чимин просто ступал от столовых комнат после помощи с обновлением продовольствия для братии и услышал то, о чём сам монах наверняка не поведал бы ему даже на смертном одре. Признания настоятелю кому-либо кроме Господа в моменты покаяния были тяжелы, словно вес всей колокольни. Юноша услышал глас, вопрошающий о том, где же есть глава их аббатства в сей час. И собеседник, глазу также невидимый, вещал, будто бы тот в подземелье с хлёсткой плетью, однако причины на сие не сильно ясны. Третий же, предавшийся, как эти двое, домыслам, сказал то, чего сам Чимин слышать и вовсе был не готов. Особенно часть с обвинительной речью в адрес своей персоны. Монастырские колонны, вымощенные мозаикой, скрыли собой подслушивающего Чимина, как и несколько лет назад прячущегося здесь аббата, когда братья послушники прошуршали мимо полами одежд. Оговор мог бы быть и клеветой, да только те же мозаичные узоры, но из догадок, складывались в посветлевшей голове. В миг ясность принялась к уму.       Юнги, сопя, потёр висок обожженным давеча свечой пред алтарём пальцем. Юноша упрямый обнажённых коленей с прохладного скальника поднимать и не думал даже, вопреки обычному полному послушанию монаху. — Встань с пола, ты снова можешь заболеть, — служитель монастыря предпринял повторение попытки. — Вы делаете это из-за меня, я прав? — Чимин посмотрел в усталые и припухшие глаза на осунувшемся лице. — Не слишком ли много берёт на себя послушник в святых чертогах? В первую очередь всё это лишь между мной и Богом, Чимин, — Юнги шелестел полами скапулярия, входя в свою обитель. Крест неизменно возлегал на худощавой, но твёрдой груди. — Войди, негоже позволять видеть излишнее.       Чимин наконец повиновался на удивление и последовал прямо за святителем, запираясь и отрезая их двоих от неуместных взглядов и подлого слуха. Старая дверь несмазанными петлями скрипнула, разнося свою чудовищную музыку по стылому коридору. — Ты будешь спокоен, если я скажу «да»? — Юнги устал. Просто невероятно. — Станет ли тебе легче нести свою собственную ношу, если я обременю тебя своей? Этого ты желаешь? — Я желаю лишь, чтобы Вы более не брали в руки плеть, Ваше Преподобие, — Чимин вновь был на грани того, чтобы обранить себя к ногам своего настоятеля. В который раз за одну скорую жизнь всё в тех же сырых каменных стенах. — Не могу обещать, ты же понимаешь? — Юнги собственным кресалом дал огонь свечам. Вечер возвращения Чимина будто бы вторился. Подле канделябра лежали чётки и дощечка с одной из картин давеча писанных Чимином. — Пусть Господь услышит исповедь Вашего Преподобия и моими ушами, и пусть я сейчас может быть прошу о невозможном, — юноша в самом углу присел прямо на уголок слабого настила из степенно гниющей доски. — Да свершится Вашей волею, а не волею Всевышнего. — Ты оставил меня в самый темнейший час, Чимин, — Юнги подкрался к углу, в который вписался чуждым предметом и не самой ближней душой послушник. — Более мне нечего тебе поведать. Прими моё прощение и ты. — Ваше Преподобие настолько во мне нуждался? — Чимин не верил своим глазам, видя отблески огненных всполохов в горьких дорожках, перечеркнувших безмятежное чело аббата. — Мне было невдомёк. Юношеская глупость да раскалявшаяся в спорном недопонимании кровь. И страх. За свою жизнь, за свою честь и святость ума. Он набросил на меня свою тень. Я потерпел крах и просто не вынес. Единственным выходом было сбежать, однако также единственным с кем мне бы было свершить это без опаски — это Вы. После отказа уход дался мне сложнее, но всё же я более не мог. Просто не вынес. — Прости меня. Я молил бессчетное количество раз Господа о твоём прощении меня, — Юнги уже не скрывая поражающей лицевые мышцы боли, плакал тихо, стоя посреди пристанища божьих служителей. — Я идиот, Чимин. Столько дней и ночей думал в самом деле лишь о себе и своём благополучии. Мне нет прощения, и я смиренен с этим. — Вовсе нет. Полагаю, молитвами же Вашего Преподобия я остался жив и здоров во времена чумной заразы дважды. Мне стоит благодарить Вас бессчетное количество раз, равное вашим речам пред алтарём, — Чимин силился сдержать благой порыв встать с земли и прикоснуться к влажной холодной щеке. — Имею ли я право задерживаться здесь вновь, после стольких вестей? Подле Вашего Преподобия? Во стенах храма? — Не оставляй меня. — Мне не подобает оставаться в вашей обители, будучи здоровым. Прошлый раз был исключением и я принимаю это, — юноша тихо шагнул ко входу, так и не приблизившись к монаху. Прикасаться уж точно не стоит — это противоречит правилам. Даже его нахождение в этой комнате срамно. — Могу ли я просить, чтобы ты больше не оставлял меня никогда? — аббат глядел не то на рукава чужого одеяния, не то на дверную рукоять. — В самом деле, пред моим бесхитростным взором предстало Ваше чинное служение и прежнее великое желание быть преданным лишь Господу. Не смею этому препятствовать, но хотел бы всё же услышать из Ваших уст истину, дабы познать свою участь, — Чимин невыносимо задерживался и самообладание монаха готово было унестись в преисподнюю. — Ежели, я желаю уйти обратно, каковы будут речи Вашего преподобия? Монастырь не моё вечное пристанище. Задержаться здесь вновь будет ещё большей ошибкой чем то, что я однажды оставил всех. — Не уходи без меня. — Это и есть Ваше решение? Оно довольно скоро для того, чтобы не быть ложью, не находите? — юноша сам давно брёл по пределу слёз, срывающихся с ресниц. — Мне необходимо время для дум, Чимин.       Послушник благоговейно склонил голову и тихой поступью лёгкого башмака удалился восвояси. Он без возражения давал время своему спасителю, но лишь потому, что искренне желал видеть его рядом с собой. Только бы не в мёрзлых стенах проклятого Вормсского собора.       С неумолимым течением сквозь бесчисленные Лауды и Утрени земля, сокрытая тонким слоем снега обнажилась, словно аббатское нутро. Все устои рушились, и полное подчинение думам о Господе ощущалось нахождением в аду. Юнги горел от мысли лишь, что имеет смелость допускать таких сравнений. Близилась весна и полное заживление кожи на спине, потому что монах дал зарок Чимину более плетей на неё не опускать. Почки на оголённых тонких ветвях набухали, знаменуя скорый расцвет жизни и сил.       Казалось, что дни длинно тянулись, но в самом деле время неслось бурным потоком вешних вод по речному руслу. Юнги бежал в ногу с чередом, сопротивляясь мечтам. Он пребывал в истинной агонии, даже сказывая псалмы перед распятием. Всё больше сомнений закрадывалось где-то глубоко внутри. Страх, что Чимин вновь оставит его, рос и множился. Осознание приходило постепенно. Сам того не замечая, настоятель перековал храмовое распятие в меч для сражения с судьбой.       Бог повелевал его пустотой, которая заполнялась отныне ещё большей любовью, но не к Нему. Полностью, не оставляя излишек места. До наступления Христова Воскресения, аббат возомнил, что душа его более Господу не принадлежала. И даже глядя на чистое светлое небо или храмовый свод, он видел юношеский облик, вместо святого лика. Втроём любить, как грезил годы назад Чимин, выходило из ряда вон.       Юнги решился на то, о чём не смел когда-то и помыслить. Так чист он был и непорочен прежде. Когда он стал взрослым мужчиной, его стать возросла, но уверенность в будущем пред алтарём умалилась. Сгребая в тощей мозолистой ладони руку любимого послушника, он ночью шагнул в темноту за пределами соборных оград, не оставив ничего позади. Колокольный звон пронзил собою затишье перед штормом.