я смотрю в окно и вижу свет

Не то, чтобы Хаус придирается, не то, чтобы любопытствует, помышляя спросить, что не так (а это эквивалент поражению, всем известно), но, кажется, Уилсон ему мстит. К обеду подозрения крепчают и он решает – это месть, мысленно пририсовывая к имени Уилсона жирную единицу. Поводов обижаться у него чуть меньше, чем полтысячи. Счёт Хауса на их семейном таблоиде давно перевалил за минус. Так, как он в отношениях, продувать не умеет никто, даже поддатая Кадди в покере. Но с этим фактом, как и больнице с его закидонами, нужно смириться – Уилсон не дуется, когда не видит выгоды. Мстит – значит, готов кусаться. Значит, собирается преподать урок. Мстит не так, как они соревновались, ненадолго съехавшись, кто кого быстрее изживёт. Когда растрёпанный ветром Уилсон заявил, зная, сколько острот это за собой повлечёт – я от жены ушёл. И первое место, которое пришло на ум – квартира Хауса. Теперь у него рычагов давления побольше, и квартиру, безжизненную и холостяцкую, он собой бессовестно запачкал. Просыпаться без волос, рассыпавшихся по соседней подушке, приторных оладьев на завтрак (мне так больше нравится, Хаус, и я готовлю их себе) и самого Уилсона в мятой футболке, оказывается, непросто. Особенно – когда отчётливо помнишь, как тебе шумно сопели в плечо половину ночи. Уилсонов след простыл и на кухне, будто этого "долго и счастливо" никогда не существовало. Остаётся лишь записка, найденная на одной из столешниц, – меня вызвали пораньше, увидимся, твой обед в холодильнике. У Уилсона работа такая, что пациенты мрут, как мухи, а никто лучше него людей не успокоит. Но Хаус понимает сразу, как сминает записку в руке – что-то не так. Досада расползается под сердцем. Время переезжать на диван до тех пор, пока гнев не сменится на милость. И лучше бы Уилсон отправил его гробить спину в гостиной до осени, пока одеяло не перестанет спасать мёрзнущие уши и нос. Лучше бы Хаусу больше никогда не готовили завтрак в ленивые дни отгулов, когда можно просто целоваться в кровати до обеда. Любая жертва лучше, чем это. Загадочное "это" цепляет глаз с порога. Хауса окутывает зыбким неуютом. В комнату отдыха он влетает уже раздражённым, что обещает больнице весёлый день. Сворачивает сюда, передумав прятаться в свой кабинет – на столе пестрят папки со случаями, а ему не до них, пока Уилсон поднимает революцию. Когда Хаус выглядит так – а он хочет всегда таким казаться: колючим, едким, склочным – люди разбегаются ещё в коридоре. Сегодня он злее в десять тысяч раз обычного. Из-за раннего вызова (который враньё, медсёстры раскололись раньше, чем на них надавили), его лишили поцелуя на прощание. Того срочного и мимолётного, который Уилсон приплетает впопыхах непонятно зачем – одна из самых идиотских вещей, в которую Хауса вовлекали не по его воле. Но перемены он ненавидит сильнее, чем Уилсоновы слюни. Волосы Чейза сверкают солнцем, которое вкатилось в комнату через форточку. Его шевелюру сложно не заметить с противоположного конца коридора. Шампуней и кондиционеров у него в ванной наверняка не меньше, чем у Уилсона, но Хаус бы дорого заплатил, чтобы никогда этого не знать. Он фокусируется не на патлах Чейза, которым далеко до бархатных волос Уилсона, а на запахе, в комнате укоренившемся, инородном, чужом. Он ненавязчиво вплетается в букет больничных ароматов: в вонь препаратов, которыми несёт от палат, цветочные духи Кэмерон и мужской перспирант. Запах знакомый и немного любимый. Хаус делает круг по комнате в поисках его источника и останавливается взглядом на Чейзе, стряхивающем крошки с брюк. Ощутив, что его прожигают глазами, Чейз приветственно кивает. С чувством выполненного перед начальством долга откидывается обратно на диван, на подлокотник которого забросил ноги. Задниц Кэмерон и Формана не видно, у них хватает совести хотя бы создавать видимость рабочего процесса. Каждый из команды привык, что Хаус придёт и спасёт положение, какой бы случай им ни попался. Но прежде разразится занимательной лекцией о пустоте в их черепных коробках.  — Это что? — Хаус в ответ не здоровается, а пытливо всматривается в Чейза, прижавшего ланч-бокс к груди. Напрягает обоняние.  — Не припоминаю я правила, запрещающего перекус в перерыве между пациентами, — Чейз натренирован достаточно (на уровне собак Павлова – результат, которым Хаус гордится, но не считает пределом совершенства), чтобы не дёргаться от резких взмахов тростью. Но в этот раз всё же вздрагивает: наконечник упирается в пищевой контейнер. Сделав вывод, что вопрос риторический, заданный в воспитательных целях, Чейз отодвигается от начальника как можно дальше. Взъерошенный, словно готовящийся к первому полёту птенец. — А было бы такое, я, наверное, и в медицину бы не подался, — под нос бормочет он, пытаясь придумать, как спрятать под полу халата свой ланч-бокс и не получить тростью по пальцам. У него там – аппетитно шуршащее шоколадное печенье. С щелчком пазл складывается в целое. С этим звуком Хаус собирает диагнозы по кирпичикам, когда симптомы сплетаются друг с другом, сверкая голубыми импульсами, выстраиваются в анамнез и взрываются предположением. И его такая обида затапливает, заливает до стенок, на подлого Уилсона, вечно голодного Чейза и восхитительную шоколадную крошку. Контейнер в Чейзовых руках заляпан ароматом выпечки. Он смущает зрение тем, что носит печать Уилсона, оставленную его руками и мягким взглядом, который появляется за вознёй с кухонными поварёшками. Это печенье домашнее-предомашнее, как старое махровое полотенце. Ему здесь не место. — И мы бы все сказали тебе за это спасибо, — чем медленнее Хаус опускается на диван рядом, тем сильнее Чейз напрягается. Не успев донести до рта печенье, он застывает. — Давай я помедленнее повторю. Что это и откуда оно у тебя? Хаус знает что это и откуда оно – из недр его духовки, существование которой обнаружил Уилсон после своего переезда. Он не способен отказать себе в мазохистком удовольствии услышать это чужими словами, прочувствовать: Уилсон ему не принадлежит и готовит кому захочет, даже его ничтожной команде. Может, Хаус заслужил. Он в собственничестве погряз так глубоко, что смысла ломать себя уже нет. Надо учиться с ним жить. Чейз видимо считает Хауса недоразвитым, но это абсолютно взаимно. Нужно быть бесконечно глупым, чтобы влезать в их тёрки с Уилсоном, даже если неосознанно. Он делает это знакомое лицо недоумения, озадаченно нахмурив брови. И Хаусу немедленно хочется поупражняться в фехтовании тростью: Чейз никак не определится, кого из них с Уилсоном всё-таки копирует. — Это печенье, — он знает, что ходит по минному полю, поэтому объясняется неторопливо. Садится по-человечески, а не как перекачанный сахаром ребёнок. — Меня Уилсон угостил. Вам такое каждый день готовят, бьюсь об заклад. В его голос проскальзывают нотки зависти, и в другой момент Хаус не упустил бы возможность похвастаться, какую классную домохозяйку себе урвал. Но он не верит, что смог потерять бдительность настолько. Не обратил внимание на рукав рубашки, который пачкается в муке каждый раз, когда Уилсон готовит; не заметил рассыпанную в воздух ваниль. Зато ею пропах Чейз, уминающий печенье за печеньем. Хаус подсаживается к нему поближе ради ужасающего осознания: Чейз пахнет, как их с Уилсоном дом. Ему всё же везёт – перед ним Чейз, который его побаивается (а по нему редко бывает понятно, испуган он начальником, восхищён или и то, и другое). Угоразди Кэмерон или Формана лопать Уилсоново печенье, развалившись на диване, последствия были бы катастрофичнее: Хауса бы окатили водопадом из соплей и язвительными подколками. А Чейз – так, самое безобидное звено. Сжалившись над Хаусом, он указывает на ещё один ланч-бокс, подпирающий гору папок на столе. — Берите порцию Формана, — подрагивающие от тока пальцы стискивают основание трости довольно внушительно. Что-то в голове завалялось и у Чейза. — Он сказал, есть не будет. Знал бы, чего лишается. И, невозмутимо хрустя печеньем, падает на спинку дивана, пока у Хауса рушится мир. По стенке контейнера, помутневшего от своего возраста, бежит трещина. Именно этот, жизнью покалеченный, оттого родной, он видел дома сотни раз.  — Уилсон приготовил печенье Форману? Чейз утвердительно кивает. Ну, вот и всё. Поиграли в отношения. — Боже, — а ведь Хаус просто похвастался обречённой на одиночество Кадди своим бойфрендом. Которого сильно недооценил. — Я ненавижу Уилсона. Ладно Чейз и Кэмерон. Эти по углам больницы тычутся, как слепые котята. Они таких, как Кадди и Уилсон, которые каждый день сражаются со своими внутренними наседками, могут умилять. Но только не Хауса. — А я его обожаю, — заявляет Чейз. Он рискует в один присест умять всё содержимое ланч-бокса. И переводит взгляд на печенье на столе, ещё тёплое, которому в комплекте не хватает стакана молока. Затем – на Хауса, и ещё раз на печенье. — Так вы Форманово возьмёте или?..

***

В паре с Хаусом Уилсон сгорел бы, даже не зардевшись, не умей он быть засранцем, не менее подлым, чем его залётная пассия. Но пользоваться этой способностью ему можно редко. На людях – самый чистый и солнечный доктор Принстон-Плейнсборо Уилсон возится с картами пациентов у стойки ресепшена, при этом мило болтая с медсестрой. У Хауса особый способ приветствия.  — Ты мне изменяешь, — ставит он в упрёк спине Уилсона вместо “Доброе утро, любовь моя, просыпаться без тебя и твоих волос, набившихся в рот, сложнее, чем я думал”. Несколько людей – частиц снующей по коридору текучей толпы, которая мешается под ногами – после его слов оборачиваются. Видимо, те, у кого рыльце в пушку. Хаус опирается локтем на стойку рядом с Уилсоном и делает скорбное лицо самой обиженной брошенки, каждый вечер дожидающейся мужа с работы. Он концентрируется на возмущении, двигавшем им по пути сюда, которое заехало тростью по автомату со сладостями и добралось до ресепшена в прекрасном настроении. Прежний Уилсон бы уже белел и краснел, оглядываясь вокруг в страхе, что его белую пушистость запятнают. Тем сильней гудит у Хауса под рёбрами, когда в ответ не шипят, не толкают его в ближайшую смотровую, чтобы отчитать, как первоклассника. Уилсон неспешно расписывается в журнале и только тогда поднимает взгляд, упиваясь каждым мгновением своей расплаты. — А ты, — ничуть не смущённо копирует он интонацию Хауса, щурит глаза, — подставляешь меня перед начальством. И этот новый Уилсон, готовый огрызаться на колкости, потрясающий настолько, что Хаус забывает, зачем собирался устраивать сцену. Думает, что обознался, не его это Уилсон; нужно срочно уложить ладони ему на щёки, притянув к себе, и провести более детальную проверку. Затем наваливается ревность, которую не успели затолкать поглубже, за дверцу шкафа. Приходится проглотить пошлую шутку: обида, густая и горькая, перевешивает. Потому что Уилсон, гад, уделил внимание кому-то ещё, кроме Хауса. А они вообще-то не парочка голубых филантропов, подкармливающих детей Африки. Эти самые дети, объедающиеся шоколадным печеньем, дорвались до первого ряда в их дешёвом театре. Хаус почти уверен, что Чейз не сводит с него взгляда (никогда), наблюдая за ними из комнаты отдыха, в поток людей затесалась Кэмерон и где-то Форман готовится зализывать раны – все камни в любом случае посыпятся на него. Втягивать этих троих в личную жизнь – низко даже для Хауса, а это всё-таки показатель. Кажется, он сломал их доброго праведника Уилсона. Эта больница его заклюет.  — Перед начальством? — с презрением уточняет Хаус и подаётся вперёд, плотнее к Уилсону. Тот даже не моргает. — Это всего лишь Кадди. А это, — не глядя, жест рукой в сторону, — моя команда. С твоим печеньем.  Отбросив едкость, которая уже набила ему оскомину, Хаусу и впрямь не понравилось просыпаться без Уилсона. Это вторглось в их рутину – открыв глаза, первым делом видеть того, о ком думал, засыпая. По-особенному холодно, когда дрянь какая-то продирает до костей от вида пустой подушки. Такое на вкус одиночество. Чтобы от него избавиться, Уилсонову тактильность можно и потерпеть. Они оба друг друга меняют. Хаус может злиться до бесконечности, взрываться мириадами подначек, но он становится мягче. Это даже Кадди замечает. А Уилсон наоборот обрастает панцирем, язвит так, что Хаус готов упасть на колени прямо посреди коридора. — Ну что ж, — Уилсон делает вид, что задумался. На самом деле его распирает от удовольствия. — Пожалуйся в отдел кадров. Хаус не понимает, что чувствует, чувствует ли вообще и хочет ли продолжать в будущем. Желания смешиваются в сплошную какофонию, цветастую и безобразную: вроде съязвить Уилсону не менее колко, признаться, что он гордится им, или вжать его в стойку, наплевав на присутствие главной медсестры.  — Отбери у них печенье и никто не пострадает, — теперь Хаус звучит вяло: сегодняшнего Уилсона уже не затмить. Нет, он всё-таки им гордится. Но Уилсону не стоит об этом знать. У него на губах скромная улыбка, а в глазах пляшут бесенята. Это ведь Уилсоновы уши выслушивают, кто из команды за прошедший день переступил грань своей тупости. Ответ никогда не меняется – Форман. А на Хауса ему стучит Кэмерон, думая, что остаётся анонимным источником. Но это уже совсем другая история. — Даже не подумаю. И довольно разворачивается, зажав папку под мышкой. Хаус долго смотрит ему вслед, задаваясь вопросом, нормально ли то, что его это заводит. Придя к выводу, что нет, не нормально, опирается на стойку всем корпусом. Каким образом Уилсон превратился в Хауса ещё до предложения руки и сердца? Он чувствует на себе взгляд, тяжёлый, но явно впечатлённый их драматическим диалогом. Как таким не впечатлиться? Хаус, не оборачиваясь, указывает большим пальцем в направлении кабинета заведующего Онкологией, который сейчас смсится с Кадди о несносном, но очень горячем хромом диагносте.  — Это мой парень. Бренда устало выдыхает, сортируя медкарты в стопку. С таким, как Хаус, и получаса не хватит на то, чтобы взять себя в руки. Можно даже не пытаться. — Знаю, — вся больница знает. И, благодарная, поднимает бокал с тостом в честь Уилсона. — Я знаю.

***

По Хаусову нескромному мнению, комната отдыха стала бы в десяток раз уютнее, виси на двери табличка "Посторонним вход воспрещён". И посторонние – это не пациенты, а вся больница. В особенности Кадди, чей портрет, перечёркнутый красным фломастером, будет дополнять табличку. То же касаемо его команды, которая может отдыхать хоть в морге, а папки со случаями, позапутанней да порасплывчатей, просовывать в комнату под дверь. Входить будет позволено только Уилсону, и то – по праздникам и в определённом дресс-коде. Поэтому, при всём снисхождении к мелкой пищухе Кэмерон, Хаусу неприятно ощущать её взгляд затылком – и как так вышло, что вся больница в него влюбилась? От неусыпного любопытства зудит под лопаткой, за воротник будто насыпали песка. Он, сгоняя наваждение, болезненно дёргает плечами, напоминает себе: это всего лишь Кэмерон, и, если игнорировать её достаточно долго, она исчезнет. Наверное. Выгнать бы из комнаты, да рука не поднимается. Не переживёт ведь. Хаус топчется у флипчарта уже битый час. Отбивает здоровой ногой ритм, известный ему одному, и вертит маркер между пальцами. Ждёт, когда пустая доска перед ним расползётся цветами. Но она, противная, не слушается. Зато вспыхивает боль в бедре, не резко и пронзительно, а нарастает постепенно, терзая мышцы огненными языками. Уходит вглубь, к кости, ползёт всё ниже, под колено, то затихает, то усиливается. Хаус терпит подобное каждый раз, когда дело увязает в тупике. Когда трое маленьких бездарностей облепляют его со всех сторон, перекладывают ответственность на чужие плечи и, затаившись, ждут. При этом – обычно – у Хауса в кармане весело потрескивает викодин, и на кону лишь жизнь пациента, чьё лицо невозможно забыть, не попытавшись до этого запомнить. Сейчас перед ним проблема масштабнее и, хорошо, значимее – они с Уилсоном стоят на раздорожье. Бездействовать – это проиграть заранее, до конца первого тайма, и цапаться в ответ (в чём Хауса не превзойти) – что тот провал. Самое время спросить себя, хочет он быть прав или счастлив, но за внутренние монологи ему никогда не ставили выше двойки. Зажав колпачок в зубах, Хаус срывает его с маркера. Вместо выстроенных в шеренгу симптомов пишет единственное слово, которое подминает под себя и пациентов при смерти, и мнение Кадди – "Уилсон". Мыслить, визуализируя, полезнее, но у Хауса, пресного, загодя опустошённого, на уме другое. Ставя точку, он вдавливает маркер в доску так, что кончик расходится на ворсинки. Только бы избавиться от отвращения к себе, выцарапать этот сгусток и бросить там, куда не возвращаются. Сделав шаг назад, любуется проделанной работой. Нет, избавиться от этой гложущей мерзости не получилось. Всё ещё ноет, сгорая, нога, рвутся сквозь рёбра лёгкие. Хаус всё ещё чувствует. Теперь зато, виной за всё хорошее и плохое, перед глазами – "Уилсон", сложенное из скачущих по доске букв. В груди собирается мозаика, в витраж сплетаются гнев, ревность и обида. Непонимание, что делать дальше. Хаусу ответственность перекладывать не на кого. Не в этот раз. Кэмерон, послушно молчавшая всё то время, пока он изливал на холст последнюю связную мысль, подпирает щеку рукой. Прочитав, хмыкает так громко, что у Хауса взрываются уши. После второго такого хмыка, понимающего, шутливого, обещает он себе, бить будет на поражение. Зря с собой трость что ли таскает? Будь на месте Кэмерон Форман, Хаус так зубами не скрипел бы. С ним вести беседу проще, схему легко запомнить: говоришь гадость, получаешь в ответ гадость, каждый остаётся при своём. Форман и на флипчарт не взглянул бы без прямого приказа, и даже там не преминул бы погрызться. А Кэмерон молчать не умеет и тем более не хочет. У неё вопросов – профессиональных и не очень – семь трактатов. Пока всё, что планировала, не узнает, задницу на стул не опустит. — Тебе не нужно, там... — начинает Хаус так ядовито, что самому от себя тошно. Выуживает из вязкого потока сознания свежее дело. — Забрать результаты анализов из лаборатории? Другого предлога сбагрить Кэмерон он не находит. Ему бы лучше придумать, как вернуться на несколько временных шагов назад, когда Хаус уже был ушлёпком, но не таким безмозглым. — Я попросила Формана заняться этим, — Кэмерон объясняет небрежно, словно не готовила ответ заранее, не репетировала его перед зеркалом в ванной. Хаус к ней не оборачивается – его внимания она не заслужила – но знает, что сидит Кэмерон, как за школьной партой, чинно сложив перед собой руки. — А... — Уже делегировала Чейзу. Он всё-таки смотрит на неё, хоть и находится на взводе – а Кэмерон ему улыбается, хлопает глазами, жадными, не утратившими пока свой живой блеск. Как щенок, наивный и всех обожающий, который ещё не понимает, когда хозяину под руку лезть не стоит. Но впечатление это обманчивое: из всей троицы Кэмерон самая хитрая (и самая раздражающая). Хаус успевает заметить скользнувшее по ней самодовольство. Такое же, как у Уилсона, упражняющегося в благотворительности. У Кэмерон тоже есть контейнер, полный его печенья. Она прикончит его, только Хаус выйдет из комнаты. И никто её за это не осудит: печеньем Уилсона можно откупиться в суде. Он беззвучно тянет фальшивое "вау". — Удобно устроилась, — почти хвалит Кэмерон Хаус. Развела здесь матриархат. Кадди бы такое понравилось. — Я училась у лучшего, — и это, наверное, весьма странный комплимент – когда ты профи в пренебрежении обязанностями – но Хаус непривередливый, так что. Ничего из сказанного Кэмерон всё равно ему не польстит. Это неожиданно его веселит. Он снова поворачивается к флипчарту, к одинокому "Уилсон", но в этот раз знает, что Кэмерон тоже изучает доску. Будто на ней – россыпь симптомов, которые нужно собрать в логическую цепочку. Хаус сражается с порывом задать вслух вопрос "Ну, и что думаешь?", ни к кому конкретно не обращаясь. Взгляд со стороны строит мосты к новым выводам. Перед ним только буквы, чёрным по белому – Уилсон. Без которого он вывезет, но не долго, от дозы к дозе. Хаус выдыхает через нос и хочет упереться лбом во флипчарт. Были бы отношения работой, его уволили бы в первый же день. Кэмерон (как и всегда) ляпает ни к месту и ни к времени: — Кто из вас сделал первый шаг? Естественно, это звучало бы неуместно в любой период Хаусовой жизни, и он никогда не будет готов достаточно для подобных разговоров. Редкая сверхспособность, но Кэмерон умеет делать всё невероятно неловким. И неловкость эту, разлившуюся напряжением по комнате, можно помять в руках, оторвать от неё кусок и прилепить обратно. — Конечно я, — врёт Хаус, гипнотизируя флипчарт глазами. Кэмерон не замечает, что у них с Уилсоном семейный раздор. Либо не хочет замечать, как боится трогать эту тему ребёнок, чьи родители проходят через развод. Может, ей проще представлять их своими папочками, которые всегда простят её и спасут: один готовит всем печенье и рассыпается в любезностях, а второй подносит на блюдечке готовые диагнозы – смотри, милая, сам всю работу за вас, глупышек, сделал. Хаус мечтает, как однажды отрежет так, что Кэмерон заткнётся навсегда. Не будет доставать ни его, ни Уилсона своими розовыми соплями, которыми исписан её дневник с радугами и крольчатами. Роя себе могилу, она хмыкает ещё раз. Но трость от Хауса слишком далеко, чтобы незаметно до неё дотянуться, Кэмерон, если не дура, успеет спрятаться под стол. А Кадди со свету его сведёт, подай кто на него хотя бы ещё одну жалобу. — Значит, Уилсон, — Кэмерон удовлетворённо кивает, унюхав мелкую заминку. Она читает эмоции по его неспокойным плечам. — Забавно. Ей забавно. Кэмерон – невыносимая хамка, считающая себя достаточно взрослой, чтобы бодаться с самим Хаусом. Оставленное маркером слово идёт волной и подсказывает голосом Уилсона – она так бесит, потому что на тебя похожа. Он не устает припоминать это Хаусу по поводу и без, когда тот жалуется на Кэмерон за обеденными перерывами – зелёная вон какая, а уже лезет в наши дела. Уилсона это очень смешит. Для него Кэмерон, незрелая и мокроносая, тоже пешком под стол ходит, но он любит, отсмеявшись, повторять, что правда ведь похожа. В ответ Уилсон получает от Хауса столько угроз немедленно подать на развод и проклятий, что уже не сосчитает. Его такая реакция умиляет. Это просто цирк. — Что-нибудь ещё? — цедит Хаус и притворяется, что готов записывать, чтобы обнаглевшую Кэмерон пристыдить. — Может, дашь мне совет? Но она не смущается, встречает его возмущение с хладнокровием. Видит, что Хаус насмехается над её экспертным мнением, но только поджимает губы. — Да, — Кэмерон соглашается так спокойно, словно не танцует сейчас на лезвии. — Не облажайтесь.  А как же, как же не облажаться, когда ты в этом мастер? Когда ломать получается так виртуозно? Хаус долго сверлит Кэмерон взглядом, не прожигая, не провоцируя, не выискивая болезненную точку, а просто смотрит. Наивная девочка, полагающая, что он ещё со всем не облажался. Кэмерон не привыкла затыкаться без его приказа. До последнего хватается за палку, которую перегибает, упрямая, въедливая и дотошная настолько, что руки чешутся задать ей трёпку. Но и остатки совести у неё остались, чтобы, встрепенувшись, виновато опустить глаза. И именно поэтому – слышишь, Уилсон? – она на Хауса не похожа на девяносто девять процентов. Хаус точно не стал бы ёжиться в застенчивый комочек и мямлить начальнику: — Извините. Это не моё дело. Но извинения пропускают мимо ушей. Хаус её болтовню, как и Уилсонову, не содержащую конкретики, (почти) умеет ставить на задний план. Он придвигает к себе стул, садится задом наперёд – так вот в кого удался Чейз – и, уперевшись подбородком в спинку, участливо интересуется: — Чем занимаешься сегодня вечером? Мордашка Кэмерон, морально готовившей себя к выговору, удивлённо вытягивается. И пусть кто-нибудь только попробует сказать, что у них скучная работа. Пахнет коварным планом.