Спи со мной. Кошмары

Каждому знакомо ощущение, которое возникает внезапно, независимо от того, где находишься и чем занимаешься. Ощущение, будто все это уже было, был этот конкретный момент, а сейчас ты просто проживаешь его заново, примеряешь вчерашний день, который почему-то стерся из памяти. Дежавю. Одни считают дежавю повторением судьбы. По их мнению, сценарий нашей жизни запускается с нуля после смерти, предоставляя шанс все изменить, а продублированная в вечности секунда сигнализирует о том, что мы им не воспользовались. Другие утверждают, что дежавю — это флешбэки из снов, квинтэссенция подсознания. Врачи оставляют куда меньше места для фантазий, сухо определяя дежавю как плохо изученное психическое состояние. Если верить эскулапам, здоровый человек испытывает его в среднем от двух до четырех раз за жизнь. Цифры в моей личной статистике значительно больше, и я не хочу знать, о чем это говорит… Сколько раз я попадала в закольцованное мгновение, заказывая перед ранними съемками капучино в кофейне недалеко от дома, листая в телефоне плейлист и выбирая трек, под который поверну ключ зажигания, набирая скорость на мокрой от дождя трассе, чтобы обогнать плетущийся по узкой скользкой полосе грузовик… Прямо сейчас дежавю накрывает меня снова. Я просыпаюсь в просторной палате с белоснежными стенами, а в голове, как и тогда, в первое утро в Лиер Сикехус, пульсирует единственная мысль: «Этого не может быть». Почему я опять в клинике? Неужели у меня не получилось выбраться из кошмара?! Сквозь помехи из стоящего на прикроватной тумбочке радио доносится знакомая мелодия. Прислушиваюсь, отказываясь смириться с тем, что попытка побега в очередной раз не увенчалась успехом. Когда перекрестки дорог сплетаются в лабиринт, Когда реальность подобна игре со снами, Я собираюсь в свой самый последний спринт И звоню девочке с удивительными глазами. Нет, нет, нет… Крик рождается в легких и, подталкиваемый отчаянием, рвется наружу, но разбивается о плотно прилегающую к лицу силиконовую маску. Только сейчас я понимаю, что меня подключили к аппарату вентиляции легких, и замечаю тянущиеся от вен проводки капельницы. Что Асаф сделал со мной, и почему я ничего не помню?! В панике снимаю маску и жадно вдыхаю больничный воздух, после чего, шипя, вытаскиваю из локтевого сгиба катетер с иглой. Надо уйти отсюда, и чем быстрее, тем лучше. Тело не слушается, когда я пытаюсь подняться, словно меня чем-то накачали, голова кружится. Пути к отступлению перекрыты… Меланхолично смотрю на дверь, когда она внезапно открывается. Инстинктивно напрягаюсь, приготовившись защищаться, но вошедшая женщина в костюме медсестры не проявляет агрессии. Кажется, она удивлена не меньше, чем я. — Не подходите! Собственный голос тонет в судорожном хрипе. — Я не причиню вам вреда. — Женщина поднимает ладони, показывая, что в них ничего нет. — Как вы себя чувствуете? Проклятое дежавю. Изучаю ее исподлобья и, помедлив, спрашиваю: — Где Бьянка? Медсестра весьма правдоподобно изображает недоумение: — Кто такая Бьянка? — Старшая медсестра. — Отрывисто бросаю я, вцепившись в одеяло. — Зачем этот фарс? Бьянка с доктором Йохансеном готовят для меня очередную «процедуру»? От безысходности, которая сквозит в вопросе, мне самой становится тошно. — Старшую медсестру зовут Эмили. — Потирая переносицу, поправляет женщина. — И среди докторов нет никого с фамилией Йохансен. Насколько мне известно, человек с такой фамилией в нашей клинике не работает. — В какой клинике? — Замираю в тревожном ожидании. Пожалуйста, пожалуйста, пусть она скажет что угодно, но не «Лиер Сикехус». И незнакомая медсестра отвечает: — Рикшоспиталет. Боже, если ты существуешь, спасибо тебе! Смахивая появившиеся в глазах слезы, приказываю себе не расслабляться. Даже если она не собирается пытать меня электрошоком, не стоит никому доверять, пока я не разберусь, что здесь происходит. — Почему вы держите меня взаперти? Что планируете со мной делать? Во взгляде женщины читается сочувствие. Медленно, осторожно подбирая фразы, она произносит: — Вы вольны уйти отсюда, это клиника, а не тюрьма. — Я не перебиваю, и медсестра продолжает: — Неделю назад вас привез мужчина — очень необычный, с зелеными волосами. Вы были без сознания, и он объяснил, что в состояние комы вы впали во сне. Дальнейшие исследования подтвердили его слова, поэтому мы помогали вашему организму поддерживать жизнедеятельность, надеясь, что рано или поздно вы придете в себя. Чуть посомневавшись, женщина добавляет: — Не буду врать, несколько раз вы были близки… к тому, чтобы не проснуться, но загадочным образом показатели каждый раз возвращались в норму еще до того, как мы принимались вас реанимировать. — Истолковав потрясенное выражение на моем лице по-своему, она пробует меня ободрить. — Либо вы родились в рубашке, либо у вас сильный ангел-хранитель. «Ли, это твой кошмар. В твоих силах прекратить его!». — И впрямь, — задумчиво шепчу, представляя наряженного в леопардовую шубу белокрылого Зейна. — Кстати, а где он? Это звучит двусмысленно, и я поспешно уточняю: — Мужчина, который был со мной, не ангел-хранитель. Ей незачем знать, что для меня это одно и то же. — Уехал. Растерянно оглядываюсь, и медсестра спешит меня успокоить: — Не переживайте, он обязательно вернется! Он всегда возвращается к вам. Я постоянно сталкивалась с ним у дверей палаты. Иногда он что-то рассказывал, сидя у вашей постели — так, будто был уверен, что вы его слышите, а иногда просто молча гладил по волосам или держал за руку. Конечно, когда ваша мама уступала это право ему. Зажмуриваюсь, не веря до конца в то, что больше не сплю. — Мама тоже здесь? Голос дрожит, и слезы бесконтрольно катятся по щекам. Те, кого я бессознательно отталкивала из-за страха приблизиться на расстояние любви, не бросили меня, когда я почти поверила, что осталась с жуткой химерой сна наедине. Они сжимали мои пальцы, когда санитары привязывали меня к кушетке, обращались ко мне, когда доктор Йохансен готовил инструменты для лоботомии. Я не слышала их слов и не чувствовала прикосновений, но вдруг именно они помогли не сойти с ума и найти силы проснуться? — Да. Ваша мама была с вами все время. — Медсестра подходит ко мне и протягивает салфетку, чтобы я вытерла слезы. — Она и сейчас в клинике, и, если бы знала, что вы очнетесь до полудня, отложила бы завтрак. Сквозь слезы пробивается смех — нервный, кашляющий, но искренний. Эмоции, которые я сдерживала, законсервировав глубоко в сердце, чтобы не показаться слабой, выплескиваются в реальность чистой радостью, счастьем жить, дышать, любить. Свободой быть собой — настоящей. Отдышавшись, прошу медсестру: — А вы могли бы ее позвать? — Дайте мне минуту, я спущусь за ней в столовую. — Кивает она и почти выходит из палаты, когда я окрикиваю ее. — Простите если мой вопрос покажется странным, но вам нравится сериал «Шериф Зейн на страже Дикого Запада»? Она напрягается, стараясь понять, о чем я говорю, а затем разводит руками. — Извините, наверное, я его не смотрела. Рекомендуете? Сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться, и отрицательно качаю головой, улыбаясь так широко, что болят щеки. — Совсем нет. Ничего хуже я в жизни не видела.

***

Самое приятное в том, чтобы быть ребенком, самое важное, чего мы неизбежно лишаемся, вырастая — ощущение всемогущества наших родителей. В детстве мы верим, что они способны защитить нас от любых бед, научить жить правильно (о том, что понятия «правильно» и «неправильно» не существуют, мы догадываемся намного позже), решить даже те проблемы, которые кажутся неразрешимыми. Я давно не маленькая девочка, которая мечтала стать балериной, но сейчас вновь чувствую себя в безопасности — потому что мама держит меня за руку. Тепло ее ладони успокаивает, и мне впервые не хочется поскорее разжать пальцы. Я представляю долгие дни, которые она провела, сидя у моей постели, пока я находилась в кошмаре, и в сердце врезаются не иглы — гвозди, от которых остаются незаживающие рваные раны. Я не могу думать о том, что она пережила за эту неделю, потому что никто из родителей не заслужил подобного — наблюдать за тем, как их дети не-живут и не-умирают, существуя под капельницей беспомощными растениями. Мы молчим — то ли потому, что эмоций больше, чем слов, то ли потому, что нас обеих смущает присутствие тихого медбрата, который заполняет медкарту, сидя к нам спиной. Мама заговаривает первой. — Я так боялась, что ты не проснешься… Она не похожа на ту беспечную маму, что гадала для меня на картах и варила глинтвейн из портвейна. Я не могу оторваться от ее посеревшего, осунувшегося лица — за считанные дни она постарела на десяток лет. — Боже, детка, как я рада, что ты снова со мной… Я бы не пережила… — Она не договаривает, но это и не нужно. Я легко могла бы закончить предложение за нее. — Прости, что напугала, мам. — Извинений недостаточно, но больше у меня ничего нет. — Что произошло там, на лодке? — спрашивает мама, безуспешно пытаясь скрыть свое беспокойство. — Люди не впадают в кому без причины. Если бы этот вопрос задал кто-то другой, я бы разозлилась, как в тот вечер с частным детективом, который списал мою встречу с Асафом в клубе на наркотики. Но я знаю, что мама ни в чем меня не обвиняет. Она действительно хочет понять. Вот только вряд ли ее устроит мое объяснение о развернувшейся во сне битве с главным врагом отца, и я пользуюсь маминым излюбленным приемом — ухожу от темы. — Не помню… Будто кто-то вычеркнул ту ночь из памяти. Свободной рукой мама в замешательстве поправляет сережку. Видимо, сомневается, стоит ли расспрашивать дальше. Но я не могу ждать, придумывая бессмысленные оправдания случившемуся. Собравшись с духом, выпаливаю на одном дыхании: — Мама, когда мне было пять, и мы все вместе поехали отдыхать на море, где была пещера, в которой… В которой вы с папой спрятали его перстень? Мгновение после этого надолго останется в моей памяти растянувшейся секундой, у которой нет начала и нет конца. Секундой легкого недоверия во взгляде, которое сменяется обреченностью и… горечью приведенного в исполнение приговора? Мама отвечает с неожиданной твердостью и сожалением одновременно: — Ты все-таки вспомнила… Вспоротая реальность рвется, обнажая швы. Я забываю дышать. Слоги складываются неровно, со скрипом. Их хватает всего на три дурацкие буквы. — Что? Мама закрывает глаза, концентрируется, приготовившись говорить — долго, обстоятельно, не оставляя пространства для фантазии, заполняя его правдой, от того дня, когда мы все вместе стояли у кромки моря, до сегодняшнего утра. — Я всегда знала, что твой отец… особенный. Помнишь историю о том, как мы познакомились? Киваю. Мама часто упоминала о том дне, когда пошла на протест против открытия нового месторождения нефти в заповедной зоне и встретила в толпе активистов отца. Он не был похож на эко-защитника, не кричал лозунги, но почему-то именно ему она доверилась, когда полиция начала окружать протестующих и в толпе поднялась паника. Они сбежали с почти полностью оцепленной площади и спрятались в кафе, где провели пару часов, разговаривая о политике и о любви. И если, несмотря на участие в митинге, первая тема не особенно волновала отца, то вторая стала основной точкой соприкосновения. — Так вот, кое о чем я умолчала. — Мама опять касается сережки, словно этот простой жест вселяет в нее уверенность. — На самом деле мы не успели сбежать от полиции. — В каком смысле? — Хмурюсь, не понимая, зачем в таком случае она лгала раньше. — Тот день и впрямь закончился в кафе, но до этого… — Ей тяжело дается признание, однако она не отводит глаза. — Мало кто смог покинуть площадь до оцепления. Все мы оказались зажаты в плотном кольце, откуда выводили и задерживали по два-три человека: мужчин с плакатами, возмущающихся старушек, миролюбиво настроенных хиппи — всех. Одного за одним, митингующих забирали в полицейские участки. Я смотрела на спины тех, кого уводили, приняв свою участь, ожидая, когда придут за мной, но те, кого прислали разгонять протест, проходили мимо нас с твоим отцом так, будто не видели. Когда площадь опустела и полицейские разошлись, мы остались стоять друг напротив друга в опавших октябрьских листьях — как в кино, как если бы были последними или первыми людьми на земле. И тогда я осознала, что мы были по-настоящему невидимы, это не образное сравнение. Поэтому нас никто и не тронул. Я узнала, что твой отец — джинн, спустя несколько часов после первой встречи. Наша история началась с правды, а не со лжи… Как и наша любовь. Мама улыбается, вспоминая те события, а я пораженно молчу. Признайся она, что работала шпионкой для коммунистов, я не была бы шокирована больше. — Ты не догадывалась? — Ее пальцы ласково сжимают мои. — Мне хорошо удавалась роль милой безумной вдовы, не так ли? — Значит, твое пристрастие к гаданиям, борьба за выживание китов и прочие необычные хобби — часть тщательно продуманного образа? — Что ты, дорогая! — Удивленно поднимает брови мама. — Мне вправду нравятся киты, и к Таро я отношусь серьезно. Мои интересы помогли создать амплуа чудачки, но я бы не смогла столько лет изображать ту, кем не являюсь. Понадобилось добавить лишь немного рассеянности и беспечности, чтобы убедить всех в том, что я абсолютно безобидна. — Всех? — переспрашиваю я, намекая на Асафа. Мама застывает, а после откидывается назад и устало потирает виски. — Тот, кого ты имеешь в виду, появился в нашей жизни за год до исчезновения твоего отца. Я долго ничего не замечала и вряд ли заметила бы, если бы он сам не показал мне однажды странного мужчину в солнечных очках, который наблюдал за нами с другого конца парковки, а через неделю, подозрительно пристально изучив состав овсяных хлопьев в магазине у нашего дома, вышел, так ничего и не купив. Замираю. Перед глазами встает следящий за родителями Асаф, и в груди щемит от осознания, что я беспомощна перед прошлым и не могу повлиять на то, что произошло двадцать лет назад. — Твой отец предупредил, что на какое-то время ему придется исчезнуть. Но я не представляла, что это затянется на годы… — Я отчетливо слышу тоску в ее голосе и с трудом сглатываю образовавшийся в горле ком. Однако мама берет себя в руки и продолжает историю — как если бы она была ее случайным свидетелем, а не участником. — Обручальное кольцо, которое я не снимаю до сих пор, защищало мои сны от любых попыток попасть в них. К сожалению, действие магии распространялось не только на человека, который преследовал твоего отца, но и на него самого. Поэтому с момента, как он пропал, мы больше не виделись… — Ты и про сны тоже знаешь?! — ахаю я. Где моя милая наивная мама? Женщина, которая сидит передо мной, намного серьезнее, чем я могла предположить. Чем кто угодно мог предположить. Возможно, поэтому она все еще жива… — Разумеется, — подтверждает мама. — Между нами не было секретов. — Ладно… — растерянно бормочу я и кошусь в сторону медбрата. Надеюсь, он не прислушивается к нашему диалогу, иначе прямиком из реанимации отправит в психдиспансер и меня, и маму… Хотя намного больше меня должны волновать другие вопросы: как привыкнуть к этому новому старому миру, который дребезжит и разваливается, выворачиваясь обломанными краями наружу, а главное, где кольцо отца? Словно прочитав мои мысли, мама поясняет: — В те последние дни в Испании мы решили, что кольцо необходимо спрятать. Лишь мне было известно, что оно лежит в расщелине в гроте рядом с Марбельей… Я была обязана сохранить тайну о нем любой ценой — иначе поставила бы под угрозу всех нас. Все, что от меня требовалось — ждать. Ждать, когда твой отец вернется. — Но ведь ты не одобряла мои попытки разыскать его? — вырывается у меня. — Это было опасно. Неоправданный риск, которого можно было избежать. — Пауза затягивается, и когда я собираюсь прервать ее, мама вновь меня опережает. — Впрочем, судя по тому, что ты провела неделю в коме, худшее все-таки произошло… — Да. — Не вижу смысла отрицать очевидное. Она знает, кто такой Асаф, а значит, знает, что в своей одержимости он пойдет до конца. — Но не стоит бояться — мне помогают. Кое-кто заинтересован в том, чтобы поставить во всем этом точку, не меньше меня. Мама негромко смеется. — Я уже знакома с этим «кое-кем» — он приходил к тебе каждый день. — Ей удается смутить меня, как девчонку, всего одной фразой. Но я забываю об этом, когда мама добавляет: — И не только он. Вот, возьми. Она вытаскивает из сумки и протягивает мне аккуратный конверт, на котором ровным почерком написано «Ли». Мама отворачивается, чтобы не мешать, а я распечатываю письмо и достаю сложенные вчетверо листы. «Привет, Ли. Если ты читаешь это, значит, очнулась, когда меня не было рядом. В противном случае я бы лично сварил и принес тебе кофе (полагаю, теперь твоя кофемашина достаточно мне доверяет). Ну а если без шуток, то я искренне рад, что ты вернулась в этот мир — он по тебе скучал. Честно говоря, я тоже. Сижу на набережной, куда мы вместе сбежали после моего концерта, и наблюдаю за наглыми толстыми чайками. Или они наблюдают за мной? Одна только что попыталась стащить мой сэндвич, но мне удалось его отвоевать. Жаль, ты пропустила то, с какой самоотверженностью я боролся за свой обед — снимки бы получились сумасшедшие! Знаешь, я часто воспринимаю все через твою призму, раскадровывая реальность на фотокарточки: перебегающий дорогу на красный мужчина в костюме офисного клерка (спорим, спешит на важную встречу с партнерами?), разглядывающий улицу с третьего этажа пушистый рыжий кот, девушка, которая с наслаждением затягивается сигаретой и выдыхает дым в наступающие сумерки — ты бы влюбилась в них, Ли, во всех одновременно и в каждого по отдельности. А я влюбился в тебя. Но это ты и сама знаешь. В последнее время я много думаю о том, зачем в нашу жизнь приходят люди, которых нам суждено потерять, какой урок нам необходимо выучить, какую правду узнать. И — не нахожу ответа. Единственное, что я понял еще когда не стало Оливии — те, кого мы любим, должны жить, даже если в их жизни нет места для нас. И поэтому я прошу тебя, Ли, не делай так больше. Не засыпай надолго. Не теряйся в туннелях, в конце которых далеко не всегда есть свет. Дыши. Путешествуй. Гоняй на мотоцикле. Танцуй. Не останавливайся. Купи билет в один конец до Буэнос-Айреса и отправь мне открытку с одной из тех улиц, где до рассвета танцуют танго. Ты ведь не забыла мой адрес? Доедь до Перу, попробуй севиче, вспомни, что нет ничего вкуснее норвежской кухни, и снова закажи что-нибудь экзотическое. Вернись домой до того, как выпадет снег — чтобы встретить Рождество с мамой, но до наступления Нового года запланируй следующее путешествие — в Конго, или на Филиппины, туда, где не была. Мир такой большой и такой маленький — но его точно хватит на твою жизнь. И, пожалуйста, не обижайся, что меня не было, когда ты вышла из комы. Не держи зла за то, что я не приду, когда мне сообщат об этом. Однажды, подойдя к двери твоей палаты, я увидел то, что не предназначалось для посторонних. Сидевший у постели мужчина целовал твои ладони, и со стороны казалось, что ты улыбаешься. В этот момент я как никогда ясно понял, что мое присутствие опошлит то, что происходит между вами. Испортит эту магию, которую не заметит лишь слепой. Я не хочу превращать нашу встречу в неловкую и глупую драму, поэтому избавляю тебя от нее. Ты невероятная. Я люблю тебя, и именно поэтому пишу письмо вместо того, чтобы сказать все это лично. Береги себя. Ян Свенссен. P.S. Представляешь, чайки все же стащили мой сэндвич. Захвати для них свежих булок, если вдруг будешь проходить неподалеку. Если вдруг ты помнишь, где это было». Я дрожащими руками откладываю письмо и слезы опять катятся по щекам. В эту минуту в палату входит тот, из-за кого ушел Ян. Тот, кто оставлял на моих руках поцелуи, когда я боролась с иллюзиями. Смотрю на него, ощущая почти со стыдом, как становятся неважными выведенные ровным почерком на разлинованной бумаге слова, как искрится вокруг пространство. Смотрю на него, и все встает на свои места. — Зейн. — Ли. Реальность перестает вибрировать, обретает четкость, и я наконец осознаю: кошмар закончился.