Mira, Sofia

У Прокопенко Игорь сидит порядком помятый после пары-тройки ночевок в изоляторе и сумасшедшей беготни по городу. А ещё злой, побитый, уже чутка пьяный и едва в очередной раз не уволенный. Классика, в общем-то, почти банальность — только причина в этот раз не шило в заднице, а сжимающее сердце тёмное чувство. За день у Игоря — сбитые до крови костяшки, куча синяков по телу, пара разбитых в погоне машин и деньги, полученные с очередных ставок на увольнение. И причина всего — красивые синие глаза Софии Разумовской, которые пробивают сердце насквозь, никакой бронежилет не спасёт. Фёдор Иванович только вздыхает, глядя на Игоря, методично выпивающего бокал за бокалом. Тот сам хотел, чтоб Игорь поскорее нашёл себе девушку, и рад был, когда это наконец случилось. Думал, наконец Игорь успокоится, лезть на рожон перестанет, а там, глядишь, свадьба, дети… Но что-то у Игоря пошло не так, как и обычно, впрочем — тот познакомился с Софией Разумовской, умудрился в неё влюбиться, и завертелось ещё похлеще, чем было. Игорь морщится, глотая алкоголь слишком резко, да и голова кружится — сотрясения нет, но получил Гром все равно сильно. Хотя, может, сотрясение помогло бы выкинуть Соню из головы хотя бы на вечер — ну или мозги бы встали на место, ага. Увы, Разумовская давно крепко засела в голове и в сердце. Всегда закрытый Гром, не привыкший к такому, был сильно смущён от этого и растерян, хоть и старался этого не показывать. Ну а сама Соня не собиралась облегчать ему задачу — чем больше она раскрывалась перед ним всеми гранями своего характера, тем больше Гром осознавал, насколько, блин, влип. Под ангельски-невинным личиком иногда крылись такие бесы, что ад, казалось, пустел: от некоторых Соню приходилось защищать, от некоторых — спасаться самому, пока не спалили к чертям. Хотя такому адреналиновому наркоману, как Гром, такая женщина вполне подходила. Но даже он порой с трудом выносил все эти танцы на граблях посреди горящего дома, а отношения с Разумовской часто ощущались именно так. Вот Волков, наверное, выносил — не зря они с Софией всю жизнь так близки… От воспоминания о Волкове хочется поморщиться ещё сильнее, разбить ещё пару чьих-нибудь машин или вовсе кого-нибудь расстрелять. Самого Олега желательно. Или отправить назад в Сирию, и чтоб в этот раз не возвращался. Тёмное чувство в груди поднимается, стесняя сердце как никогда сильно. Впрочем, почти привычно — с тех пор, как Олег вернулся, это чувство почти не оставляет его, заставляя вести себя как идиот, и это в лучшем случае… И непонятно, чего в этом чувстве больше — ревности или злости на то, как охотно Волков подчиняется Соне во всем. Это бесит так сильно, что сводит зубы и сжимаются кулаки, потому что кажется, что именно такой мужчина нужен Соне на самом деле, а Гром никогда таким не станет. Но и уходить от Разумовской не хочется, слишком много места она заняла в его сердце, а уж оставлять её Волкову… Бокал со звоном трескается в сжатой руке, а Игорь сдавленно матерится, глядя, как на джинсах расплывается мокрое алкогольное пятно. Словно издалека слышится обречённый вздох Прокопенко, а следом — далёкая трель дверного звонка. — Игорь! Это к тебе! — следом за щелчком двери раздаётся из прихожей голос тети Лены, и Гром, уже понимая, все же плетется к двери, наплевав и на мокрое пятно на джинсах, и на общий помятый вид. У стоящей в дверях Сони, впрочем, вид не лучше. Она явно попала под дождь, добираясь — вот дрожит, кутаясь в заношенную насквозь промокшую куртку, по волосам на пол стекает вода, а выражение лица усталое и какое-то жалобное, ну точь-в-точь котёнок брошенный. И стиснутое тёмными чувствами сердце в очередной раз разбивается и тает одновременно. Игорь делает шаг ей навстречу, заключает в объятия дрожащее промокшее тело. — Ну и зачем под дождём мокла, дура? — тихо спрашивает он, вдыхая запах её волос, что сейчас пахнут дождливым городом. — Простудишься же… — Ты трубку не брал, — она совершенно по-детски шмыгает носом. — А я тебе в этот раз наговорила… Извини. Игорь вздыхает громко и тяжело. Ну вот как её понять? Никак… — А Волков что? — наверное, не нужно об этом спрашивать, но Гром не удерживается, снова мучимый тем, что накопилось за долгий день размолвки. Соня вздыхает в ответ, поднимает голову, глядя ему в глаза. — Игорь, ну мы с ним правда просто друзья, — голос уставший, будто она объясняла ему это сотни раз. — Просто он мне очень близок, а ты… — А я? — он наклоняется к ней близко-близко, опаляя дыханием алые губы. — А я что? — А ты… — жарко выдыхает она в его губы и слегка целует их край, трогательно приподнимаясь на носочки. И Игорь не выдерживает, целует по-настоящему и всерьёз, и все обиды сжигает жар поцелуя. Только вот надолго ли? Как скоро вместо Сони-ангелочка вернётся Разумовская-бес, которая оставит от его нервов пепелище и разгром? Но, возможно, Игорь заразился от неё этим безумием, и сейчас это его совсем не волнует — только будоражит сердце прекрасный, такой родной и любимый синий взгляд… — Ох, доставит она проблем ему… — Фёдор Иванович за столом слегка хватается за голову. — И что было поспокойнее кого не найти, а? — Милые бранятся — только тешатся, Федь, — философски отвечает ему его жена. — Главное, что любят друг друга… Несущиеся из прихожей звуки поцелуев только подтверждают её слова, и полковник смиряется с тем, что Гром ещё доставит проблем и себе, и отделу, и всему городу. Но, в конце концов, не в первый раз — да и чего не сделаешь ради любви. Пусть даже и такой беспокойной, как у этих двоих.