Дневник

Лето 1905 года. Они отступали. Осознавать это было болезненно, несмотря на то, что все события к тому и вели. Если сначала все верили бодрым возгласам и телеграммам о победах, то месяцами, да даже неделями и днями позже становилось понятно, что победы эти никакого веса не имели, а восторги и ура были преувеличенными. Их штаб собирает бумаги, карты, вещи, палатки, и уходит. Александр глядел вокруг и видел лишь лица, проникнутые недоумением и неверием в происходящее, подавленностью и всё сгущающимся разочарованием. Он уверен, что на его лице была точно такая же печать отчуждённости. Не было слышно ни единого разговора. Проходил мороз по коже. В газетах писали о революции в Петербурге. Уже несколько раз за эту неделю мелькали вокруг солдаты, с пустыми котлами, мешками, в грязи, крови, с рваными шинелями и с таким взглядом, что разве что в лицо не плевали. Что, дескать, смотрите, офицерчики, шли бы вы туда, где пушки гремят и трещат пулемёты, идите, посмотрите, что происходит, что стоите-то, сволочи, что стоите? Александр там был. В один из дней его превосходительство генерал-квартирмейстер Харкевич Владимир Иванович отправил его с поручением к командиру роты, которая в тот момент активно участвовала в военных действиях. Добравшись и спешившись с коня поодаль, он побежал, пригнувшись, чтобы не задела случайно шальная пуля, а вместе с тем выискивал в грязи и дыме офицерские эполеты. Эполеты нашлись. На плечах у человека, которого сейчас торопливо несли на носилках в относительно спокойное место. Александр тут же свернул к ним. — Донесение от его превосходительства Харкевича. Командир не отвечал, только ресницы затрепетали. Он стремительно терял цвет лица, и руки его висели обессиленно. — Скажите, кто здесь следующий по званию? Медик, которому явно не нравилась вся эта задержка, нервно пожал плечами, всё же пытаясь вспомнить. — Не помню, чтобы видел кого-то ещё, — речь спешная, комканая. — Не может быть так, чтобы не было больше никого, — нахмурился Александр, морщась от особо отчаянного крика откуда-то слева, издалека. Первичный шок юнца, только что выпустившегося из училища, у него уже прошёл. — Не вспомню, да и видите, нет никого. А теперь пропустите, чтобы и этот не умер. Медик тут же продолжил свой путь вместе со своим помощником, Александр же остался стоять, пытаясь как можно быстрее придумать план действий. Следующего старшего по званию на горизонте нет, послание срочное, есть вариант отправиться в гущу схватки, чтобы отыскать кого-то ещё. Если же нет, миссию по выполнению задачи в донесении придется выполнить ему самому. Блок вскрыл конверт, в секунды прочитывая написанное и крепко его запоминая, потом смял бумагу, засовывая в карман. Размышлять больше некогда. Здесь война, театр войны, священное искусство войны, ведь так им говорили в училище. Потом он взял в одну руку заряженный пистолет, другой оголил саблю, и пошёл, ускоряя шаг, внутрь завесы пыли и шума. Тогда ему удалось спасти больше половины той роты, почти не потеряв территории, несмотря на недееспособное состояние действительного командующего офицера. А сейчас они отступают с большими потерями, и в территории, и в людях, и флот разгромлен совершенно и бесповоротно — как такое можно было допустить? Как можно было допустить такую халатность, которая наблюдалась причём ещё и перед войной, и в оснащении, и оборудовании, и в компетентности солдат? Тогда это, конечно, не обсуждалось, вы что, хотите тень отбросить на всю военную силу Империи? Не хотите, тогда молчите, поручик Блок. Но не заметить катастрофического состояния флота было невозможно. Да и сама идея этой войны была чуть ли не глупой! Обернулась она лишь смертью и жестоким разочарованием для всех участвующих и наблюдавших, личным стыдом для всех граждан. Только и оставалось сейчас, проезжая по тем же дорогам, по которым пришли, смотреть на могилы тех погибших, кто не дошёл даже до первых боёв, цветы уже давно ссохлись и сгнили, православные кресты смотрелись до рези в сердце одиноко на этой чужой и злой территории; что с этой могилой будет дальше? Пожалеют ли, оставят или снесут просто-напросто? Кто о ней заботиться будет, если русский человек даже близко к ней не сможет подойти, а потом вряд ли через месяц вспомнит, что она тут есть? Сердце было пустым и деревянным, лучше бы ныло.