Ночь и прокисшее вино

Дилюк понимает, по тому, как громкие веселые выкрики толпы не вызывают в нем ничего, кроме раздражения, что за несколько месяцев сильно отвык от больших городов, тем более - от шумных ярмарок. Несколько месяцев ему то ли не везло, то ли наоборот, слишком везло, тут уже смотреть надо с разных ракурсов; несколько месяцев он провел в небольшой горной деревне, чье население составляли в основном старики и дети. По просьбе деревенской старосты он истреблял расплодившихся в прудах и болотах гулей, да в одну ночь чуть не утонул под тяжестью тут же накинувшихся монстров. Наверняка бы не выжил, если бы местные не выходили. Дилюк ещё долгое время отказывался принимать, что быть охотником на чудовищ - дело действительно опасное. В деревне было тихо, спокойно и размеренно, все текло, лениво перекатывалось с бока на бок, чтобы не залежало, да ело свежий горячий хлеб и запивало его сидром под ворчание старушек. Он помогал охотиться, таскать тяжести, научился чинить прохудившиеся крыши, но в конечном итоге все же спустился вниз. Не его это деревня была, не для него, а чтобы быть под стать, нужно было прожить ещё минимум лет сорок. Дилюк уже давно не загадывает себе такой большой срок. В первом же городе с каменными стенами, подобно родному Монштадту, его встречает шум, кривая скрипочка и голоса, громкие, и так их много, что невольно у Дилюка начинает дёргаться голова. Он идёт осторожно, спокойно, скрытый темным плащом с капюшоном, и наблюдает за оживленной улицей. Дети перед ним пробегают, смеясь и прыгая через лужи, нетерпеливо кидают монетки толстому старичку, который в обмен протягивает им карамельные леденцы в форме курочек. Дилюк воспринимается частью толпы, потому что таких, как Дилюк, в плащах, на улице много. Он смотрит, как у самой стены такие, как он стараются не показываться в солнечных лучах. Им тоже, наверное, есть что скрывать. Он идёт все дальше, все ближе пробирается к одному из главных развлечений - он понял это по количеству людей, столпившихся вокруг средних размеров круга, отделенного от площади красными лентами. Она стояла на возвышении, на помосте, и люди смотрели на то, как два мужика, полураздетые, в одних только штанах, дерутся на кулаках. Стерильные бои с правилами за какую-то безделушку - в лицо не бить, ноги не использовать, ставки не делать, по крайней мере, в открытую. Приз - почетный титул чемпиона и какие-то блага при дворе местного барона. Дилюк подумал, пробираясь сквозь толпу, что это просто очередная заманиловка для тупых, но сильных. После выигрыша последует вербовка либо в стражу, либо в пушечное мясо. Может, кому-то и повезет, усмехается он; может, призом станет охрана какой-нибудь принцессы, бароновой жены, сестры, ребенка. Дилюку все равно; он больше заинтересован в том, как бы купить себе карамель в форме курочки и не быть при этом осмеянным детьми, чем в каких-то боях. Он, однако, слышит краем уха, что публике постепенно начинает надоедать то, что последние семеро или больше людей не могут одолеть одного-единственного человека. Публике хочется азарта, крови, помятых рож, чего-то нового. - Эй, ты! – громом звенит откуда-то сверху, но Дилюк не останавливается, так как ему неинтересно, но по застывшим на его плаще взглядам понимает, что зря. Он останавливается и, не снимая плащ, задирает голову. Горлач с двумя подбородками указывает на него пальцем. – Не хочешь испытать силу в кулачных боях? - Нет, спасибо. – Дилюк говорит ниже обычного голоса, чтобы перестраховаться. – Откажусь. - А что так? – продолжает греметь в публику голос. – Смотри-ка, чужак, ходит по нашему празднику весь мрачный, лицо скрывает плащом, а на боку меч торчит. Уж не хочешь ли ты зла нам принести? Дилюк тяжело вздыхает, едва ли не плавясь от сотен глаз на своих плечах. Он не хотел привлекать внимание, а в итоге привлек его еще больше. Толпа молчит и смотрит, стоит камнем – крепостью вокруг него, не позволяя думать о побеге. Дилюк выдыхает, тяжело вздымая грудью, и старается звучать с бо́льшим задором: - Чего же тут нести. Неужто чужаку теперь нельзя просто насладиться таким хорошим праздником? - Ну так насладись! – он разводит руками, призывая каменную стену отмереть и дружно закивать. – Не пройди мимо, испытай силу! Дилюк озирается и понимает, что выбора у него особо не остается. Тяжелыми шагами он взбирается на помост и отдает мужику в двуцветной жилетке, сшитой из разных лоскутов ткани, сначала кошель с мечом, а потом снимает плащ, при этом внимательно следит, не согнутся ли его брови в неожиданной для себя попытке вспомнить, где он видел это лицо. Но гладковыбритый второй подбородок лишь едва дрожит, как желе, всматриваясь в него, хлопает по плечу и говорит, что рубашку и сапоги ему тоже придется снять. Дилюк неохотно подчиняется. Лентой он завязывает волосы в хвост и выходит на деревянную площадку. - Как тебя звать? – тихо спрашивает он. - Гарри, - недолго думая выдает Дилюк и поворачивается к сопернику. Стоящий на противоположной стороне боец уже заработал себе несколько ссадин и больших темнеющих синяков, но сейчас он смотрел то на него – без особого интереса, - то на публику – тогда он улыбался и изредка кидал руку вверх, и публика встречала его кулак радостными, но редковатыми воплями. Он был выше, шире, да и сложен был гораздо слаженней, чем Дилюк, хотя тот сколько уже месяцев или лет бродит по миру. Он – крепкий, поджарый, тонкий. - Итак, господа и дамы! Наконец-то нашелся соперник тому, кто уложил уже семерых подряд! Посмотрите на них, и скажите – разве не пламя готовится биться против пламени?! Аякс против Гарри! – пока они тонут в шуме публики, мужичок поднимается к нему и говорит на ухо. – Правила знаешь? В лицо не бить, если упал, то только руками. Сейчас уже все равно, но постарайся особо не нарушать, - Дилюк раздраженно кивает. Он чувствует себя, будто сняли с него не рубашку с доспехом и плащом, а кожу. Горлач отходит обратно. Дилюк лениво разминается, как будто действительно попытается драться, а не упадет после первого сильного удара. Что-то, правда, говорит ему постараться – Дилюк очень не любит проигрывать в драках. Никогда не любил. Аякс тоже разминается, хотя ему это совсем не нужно, думает Дилюк и встает в боевую стойку, сжимая перед собой кулаки. Он слышит громкий хлопок, после которого противник тут же начинает наступать – сигнал к началу. Дилюк ходит, плавно переступая через стопу по кругу, и вовремя поднимает локтевой крест, парируя крепкие, сильные удары. Ему приходилось драться с деревенскими мужиками, но боец напротив явно не из их числа: Дилюк замечает, что у него поставлен шаг, поставлены руки, что он не стремится все время, раскусив его план, пробить защиту, и, задумавшись об этом, тут же получает по уху и сбивается с ритма, едва не падая. Он выпрямляется, секунду смотря на него ошарашенно, а в следующий момент отпрыгивает в сторону, задевая его кулак боком и выплевывая воздух. От Аякса тянет жаром, кровью, тянет ответить, тянет драться, а публика лишь подначивает, подкидывает в пламя дров выкриками и визгами. И Дилюк думает: а почему нет. Он поднимает на него тяжелый взгляд и, парировав очередной кулак, подгибает колени, уходит вправо и бьет в живот, сжимая мышцы до тянущей легкой боли. Отрезвляет глухой удар о железный пресс, Дилюк успевает подумать – бить не в центр, а в бок, и это последняя его мысль, потому что на удары надо отвечать телом, а не стратегией. Не здесь. В конце концов, это не бой на мечах, не дуэль и не урок фехтования, а юноша с веснушками по плечам похож скорее на зверёнка, чем на стратега – он бьет сильно, бездумно, меняет тактику так, как если бы она у него была, заставляя Дилюка уходить в оборону чаще, чем он того ждал. Он, Дилюк, работает совсем не так, привык работать не так; он бьет редко, уворачивается и ищет, прощупывает в теле слабости, как если бы не человек перед ним стоял, а очередной монстр. Отрубить голову, язык, или пустить кровь, только мягко, без меча, без ядов, одними кулаками. Дилюк ловок, Дилюк чувствует во рту кровь и входит во вкус, хотя ему уже бьют в нос и под челюсть, да и сам он выбил Аяксу синяк на левый глаз. А публике в радость; публика забывает про правила так же, как и про запрет делать ставки. Горлач тоже этим пользуется, позабыв об оставленных на сохранение вещах. Лента слетает с его рыжих волос от количества движений; Дилюк ниже, но бьет крепче, и изворачивается так, как никто не ожидает – привык на практике с монстрами, и этим вызывает вокруг дикий восторг. А восторг опьяняет. По неумелым попыткам выровняться после каждого его уворота Дилюк понимает, что Аякс не привык к подобным выходкам, а это можно использовать для того, чтобы еще сильнее увеличить преимущество. Все предыдущие его цели позабыты и брошены куда-то в подсобку, теперь же главное – это шаг влево, разворот с выпадом в бок, все быстро, молниеносно, а пока Аякс отпарирует этот удар, он уже схватит руку, которой тот захочет отбиваться, схватит крепко, двумя ладонями, и заломит назад, а потом снимет одну руку и вдавит открытой ладонью грудь. Захрипев от боли, Аякса неуклюже опрокидывает на спину; Дилюк крепко вбивает его в деревянные доски, а на широкую грудь ставит ногу, смотря сверху и горя в глазах огнем. Горлач подбегает к ним, хватает его, тяжело дышащего, за одну из рук и резко дергает вверх, показывая, кто победил. Толпа взрывается, довольная зрелищем. Аякс, жмурясь от боли в вывихнутой руке, удивленно моргает. Дилюк тяжело дышит, сплевывает кровь и улыбается. - А ты не хотел! – хохочет мужчина, и смех прокатывается по людским головам. – Гарри победил! Хочет ли кто сразиться с тем, кто одолел Аякса, за которым лежат еще семеро кряду? – в тишине, который не существовало уже как несколько часов, никто не пытается выйти ему в противники. Дилюк в душе облегченно вздыхает. Горлач снова трясет его за руку и продолжает. – Ну что, значит, сделаем Гарри чемпионом?! Да?! Поздравляю! – он подходит вплотную к нему и говорит уже тихо, что приза у него нет, но если он явится к барону, тот щедро вознаградит, как и было заложено в правилах. Дилюк хмыкает и кивает. Проходя мимо Аякса, он протягивает ему руку, но тот, усмехнувшись, пытается встать сам. Дилюк пожимает плечами. Ему все равно на чужую гордость, хотя своя сейчас била через край. Он идёт к краю помоста, туда, где оставил свои вещи, но обнаруживает лишь пустые голые доски. Пропажа роняет его с небес на землю - без рубашки ходить тоскливо, еще хуже - быть без меча и денег. Дилюк резко и быстро озирается, ищет в толпе свой черный плащ, но находит его конец неожиданно за ближайшим поворотом к узким домикам. Грубо расталкивая толпу, позабывшую о нем почти сразу же, Дилюк бежит за вором. Они петляют по узеньким грязным улочкам, где плутает ярморочное эхо, и вор этот, зная прекрасно все углы и повороты, ловко петляет по ним, играется с Дилюком, то и дело мелькая куском его же плаща. Это злит, действует хуже красной тряпки, но смешивается с неким торжеством, когда Дилюк видит, что вместе они добежали до самых городских стен. Вор останавливается. Бежать ему некуда. Дилюк догоняет его с громким и резким "Эй!", дёргает за плечо, разворачивая к себе, и замирает, не в силах оторваться от пронзительных синих глаз. Кэйа длинно улыбается, щурясь в его сторону. – Догнал неужто, - ведёт он, снимая капюшон. Обомлев, Дилюк смотрит и не может ничего ответить. - Много сил ушло на кулачный бой, Сэр Гарри, а? Знакомый голос ластится и тягуче обволакивает. Кэйа выходит из тени и глубоко кланяется ему. Дилюк не знает, что сказать и как дернуться. На Кэйе меховая накидка и длинная туника цветом местных гербов, что удивляет Дилюка. Он открывает рот и тут же предусмотрительно захлопывает его. Кэйа усмехается. – Не рад меня видеть? Что, даже проткнуть не попытаешься... А, да, - он игриво распахивает плащ и дёргает тазом, чтобы показать Дилюку его меч. – Кэйа... - Дилюк хлопает ресницами, все ещё не до конца веря картинке перед собой. Кэйа расшагивает перед ним, разведя широко руки. – Ага. Давай опустим тот момент, что меня зовут "Кэйа", и сдвинемся с мертв... - он не успевает договорить, как оказывается в крепких объятиях, которые Дилюк дарит не совсем осознанно, просто что-то говорит ему не отпускать руки. Кэйа наконец-то мягко улыбается и ерошит рыжие волосы, слыша шумные выдохи. - Я тоже рад встретиться. Он даёт Дилюку несколько минут тишины, в течение которых тот ощупывает его, касается, проверяя, что все взаправду, а потом аккуратно высвобождается и, держа его руку в своей, говорит с улыбкой: – Раз уж ты сюда заскочил, то может, всё-таки пройдешь к барону на поклон, а, сэр Гарри? Он тебя ждёт. И я тебя жду. – В каком это смысле? - Дилюк недоумевает, оторвавшись взглядом от одной точки где-то у Кэйи на лбу. Тот отдает ему рубашку. – Пойдем, если хочешь узнать. А это, - он хлопает по боку, где висит меч. - Я заберу в качестве гаранта. Ну что, пойдешь? У Дилюка не особо присутствует выбор; встретить Кэйю в первом попавшемся городе - случай, почти не имеющий вероятности, а оттого упускать его нельзя. И не выпуская руки Кэйи из своей (хотя после выхода с улиц Кэйа все же аккуратно высвобождается, чтобы не привлекать к себе внимание), он идёт следом к тяжёлым замковым стенам. Освещенный свечами замок приглашает его к столу – только-только подали ужин. Толстый хозяин здешних земель весело машет ему рукой, предлагая сесть рядом, и начинает болтать что-то про мордобой, драки и охоту, но Дилюк не слушает – он, застыв над индюшачьей ножкой, только и делает, что мельком смотрит, как сидящей с другой стороны Кэйа медленно и лениво кивает барону, как деревянный болванчик, и спокойно улыбается. В отличие от Дилюка, для которого возможность хорошо поесть теперь – редкость, он не притрагивается к еде, лишь изредка делая мелкие глотки из инкрустированного камнями кубка. И Дилюку снова ничего не остается, кроме как поверить, повиноваться немому требованию в его глазах: молчи и не мешай. Кэйа выглядит так, как если бы его рисовали самым последним, когда у творца поменялись и стиль, и взгляды на жизнь. У него черные штаны, пулены, тонкие руки в перстнях, туника, он сидит, вульгарно закинув ногу на ногу, и делает вид, что слушает. И не то, что он единственный носит на себе столько серебра смущает Дилюка, а что-то невидимое, невесомое, выведенное его чутьем, которое появилось спустя несколько лет охоты на монстров. Он отпустил тогда Кэйю, как обещал. Не стал преследовать, но волею случая снова столкнулся с ним, а он тоже сменил изящные фонтейнские платья на что-то более грубое и воинственное, заняв, по всей видимости, не столь низкую должность, раз его пускают идти и разговаривать на равных с местным владыкой. И, раз судьба дает такой шанс второй раз за столь короткое время, он его не упустит, не упустит Кэйю, пока тот не ответит на все его вопросы. Когда долгий, тянущийся медленно ужин наконец-то заканчивается и все медленно расходятся по своим комнатам, Дилюк тоже поднимается. Ему любезно предложили остаться на ночь, за то, что он не только повеселил хорошей дракой, но и поддержал одну из многочисленных бесед, касающихся соколиной охоты – в них-то Дилюк разбирался. Прислуга вывела его куда-то в спальные части замка, и в этот момент он понимает, что потерял Кэйю из виду еще при выходе из зала. И это ощущение рвет раздраженно ему легкие вместе с грудной клеткой: он злобно хлопает дверью комнаты и что-то рычит на осторожное предложение зажечь свечи. Он решает, твердо и жестко: выйдет и найдет, обязательно, прямо сейчас. И Дилюк выходит, позабыв про усталость, про зажжённые свечи и сон. Он боится, что сейчас Кэйа окажется таким же неуловимым, каким он был в ту ночь, когда умер. Когда Дилюк по наивности отпустил его, послушно понурив голову и уйдя из дворца с наградой. Он блуждает по узким каменным коридорам и ищет дверь, резко распахивая чужие и заглядывая в них, но делает это слишком быстро, чтобы напуганные обитатели двора успели его узнать, пока по плечу не хлопают, настойчиво и сильно. – Мне преподать вам урок хороших манер, сэр Гарри? - слышит он голос и резко разворачивается. - О том, что нельзя слоняться по замку посреди ночи и пугать добрых людей. Кэйа говорит холодно, строго, а глазами улыбается, и его слова летят мимо ушей - он охает, когда его подхватывают и легко поднимают над землёй, а Дилюк удивляется про себя тому, каким лёгким он стал, ещё легче, чем раньше, до странного легче. Кэйа цепляется за его руки и поджимает было губы в недовольстве, но сдается, меняет все на снисходительную улыбку, а когда Дилюк, наигравшись, опускает его, то сам аккуратно обнимает. – Пойдем, а то у стен уши, помнишь? - он лукаво щурится и ведёт, крепко держа Дилюка за руку, по коридорам обратно, но не заворачивает к его комнате, а ведёт к своей. Покои у Кэйи Альберика большие, просторные, с одним из немногих окон в замке, а оттого находиться внутри гораздо приятнее; у Кэйи Альберика большая кровать с полупрозрачным балдахином, несколько шкафов, ковры, книги, кресла, стол с тарелкой яблок - Дилюк удивлённо осматривается и поворачивается к нему. – Кто-то сильно расщедрился, - выдает он. Кэйа проходит за ним и сбрасывает накидку. – Ещё бы, - он усмехается, подходит к блюду с яблоками, берет одно и кидает Дилюку. - Это у них чародейские покои, как-никак. А чародеев лучше баловать, чтобы ненароком не обиделись. Дилюк недоуменно смотрит за его движениями, ловит яблоко и произносит, чуть нахмурив брови: – Ты же не чародей. – Но кое-что умею, - говорит он так, что Дилюк чувствует - Кэйа не расскажет ему, что именно он умеет. С тихим "позволишь?" он сбрасывает ножны и плащ и встаёт перед ним в простой рубашке. Дилюк нерешительно, осторожно протягивает руку и берет Кэйю за локоть, чтобы повернуть к себе - тот, к его ужасу, подчиняется и смотрит прямо в глаза. Дилюк все никак не может привыкнуть к тому, что взгляд у него живой, что это не порождение какой-нибудь горячки или кошмарного сна. Он так привык к тому, что Кэйи нет, что не знает, как поступать с тем, кто стоит сейчас с его лицом. В голове снова начинают роиться подозрения, мол, не может такого быть, он не может смотреть на своего Кэйю Альберика, живого и невредимого, когда лёгкий поцелуй выбивает из-под них землю и возвращает Дилюка в комнату, в которой - хочет он, или нет, привык, или ещё нет - стоят двое живых людей. – Так и будешь столбом стоять? - поцелуй невесомый, едва касается его губ, желая большего, но ожидая ответа. - Что, и никаких вопросов? Даже не попытаешься проткнуть меня мечом? А Дилюк касается, несмело и робко, его рук, пока Кэйа целует губы так легко, что поцелуи почти не ощущаются, так, как не ощущал он тяжесть тела, когда в порыве радости поднял Кэйю над собой. Дилюк ощупывает, не зная, куда себя деть, как себя вести и что говорить - ему и не хочется, честно, но что-то, не заснувшее под гнетом громоздкого обеда, все ещё раздражающе колет, не позволяя принять: Кэйа живой. Кэйа здесь. – Вопросы, да, - говорит он, и Кэйа останавливается. Он кивает, отходя от Дилюка, берет яблоко и с хрустом кусает его, полусадясь на стол. – Спрашивай. Не обещаю, что отвечу на каждый честно, но, думаю, это будет справедливо. Хотя, - он качает головой, а затем ухмыляется и с прищуром смотрит на Дилюка. - Поиграем. Ты мне вопрос - я тебе вопрос. Идёт? – Идёт, - отвечает Дилюк, не думая. Кэйа улыбается. - Что ты здесь делаешь? – Легко, - он проходится по комнате; свечные огни от его движений совсем не колышутся, хотя Кэйа проходит слишком близко, но Дилюк слишком занят, чтобы это заметить. - Я расследую исчезновения людей. Теперь мой вопрос: что ты здесь делаешь? – Возвращался с одного из... контрактов, решил проехать через город, - он смотрит, как Кэйа медленно стягивает кожаные перчатки, совсем не смотря на него, но глубоко кивает на его слова. - Ты же никогда не был магом. Как вышло, что теперь выдаешь себя за чародея? Дилюк идёт по комнате и садится в кресло, не спрашивая разрешения. Кэйа дёргает плечом. – Я не выдаю. И никогда не говорю, что я "маг", или "чародей". Просто... что-то вроде консультанта по странным явлениям. А учиться новому никогда не поздно, - он усмехнулся и подмигнул ему. - Я решил изучить алхимию и парочку смежных дисциплин, и оказался в них неожиданно успешен. А говорить я всегда умел. Теперь ты: все в порядке? Никаких смертельных ран, проклятий, сглазов? Не болеешь? Опешив, Дилюк замирает; но Кэйа смотрит, пристально, требуя ответа. – Нет, ничего такого, - Кэйа отмирает и отворачивается, чтобы стянуть с шеи тяжёлые украшения. Дилюк поднимает с блюда с фруктами гроздь винограда. - Кэйа... Как ты выжил? Кэйю не трогает этот вопрос; он запутался очередной побрякушкой в волосах и, стоя перед зеркалом, пытался вытащить ее. Дилюк поднимается и подходит вплотную, запуская руку в волосы и аккуратно вытягивая цепочку с подвесками из спутавшихся прядей. Кэйа задумчиво смотрит на его отражение, а Дилюк радуется, что это самое отражение есть у них обоих. – Мне помогли, - Кэйа хватает руку, которую Дилюк стал убирать обратно, и кладет себе на щёку, не отрывая взгляда от зеркала. - Скажем так, я не совсем... умер, когда поместье горело. Но был слишком слаб, чтобы казаться живым. Мимо наших... Мимо тех земель тогда проходил какой-то добрый человек, который, видимо, учуял жизнь в этих обгорелых обломках и спас меня. Я пытался до тебя добраться, но... - он сжимает руку Дилюка и не мигая смотрит на пальцы. - Но ты исчез. Испарился, пуф - и нет. Кэйа отворачивается от зеркала и смотрит на него, и они снова оказываются опасно близко в столь просторной комнате. Он продолжает ползать пальцами по его руке, а Дилюк не знает, что сказать, ведь на голову от последних слов обрушивается буря, мешающая дышать. Заметив это, Кэйа добавляет: – Только не вини себя, хорошо? Во-первых, уже бесполезно, а во-вторых, я сам тебя не виню. Я все понимаю. Это тяжело, - он улыбается, отходит и вновь садится на стол. - Теперь я: у тебя есть деньги? Он улыбается, а пальцами аккуратно проводит по рубашке, в которой остался. Нет ни накидок, ни меха, ни бесполезных дорогих побрякушек, только одна лёгкая рубашка, и Дилюк только сейчас понимает это; он подходит, беря ее за края, и стягивает вверх, через поднятые руки. И от обнаженного тела, а точнее - от того, что в голове он уже исследует его руками, касается, трогает, становится жарко и судорожно. - Почему ты спрашиваешь, – Дилюк хмурится, а Кэйа пожимает плечом, сидя напротив него. Он смотрит на него и качает босой ногой. - Такие глупые вещи? - Я волнуюсь. Ты же больше не Рагнвиндр, нет? Дилюк Рагнвиндр, последний наследник, пропал сразу после трагедии, в которой умер его отец? Слухи верны? - Кэйа хмыкает, протягивает руку и касается щеки Дилюка. Тот ломано кивает - не нравится тема, понимает Кэйа. - Доля у охотника нелёгкая, вдруг тебе нужны средства к... достойному существованию. – Не нужно, - Дилюк скрывает напряжение, как может, но смотрит в одну точку слишком долго, а потому Кэйа тянется и примиряюще нежно гладит по щеке. – А как ты представляешься? Гарри? Везде? – Где как. Гарри, Олаф, что придет в голову. Иногда я просто "сэр", или "господин охотник". Кэйа улыбается и невесомо целует его щеку, один раз, второй, но, не насыщаясь, без единой капли смущения касается губ. Дилюк стоит, замерший, и лишь смотрит на то, как Кэйа двигается - обходит его, ведя по рукам, по плечам и шепчет: – Дилюк, Дилюк, - лукаво тянет он, голос играет шелковым невесомым платком с его шеей, затягиваясь вокруг плотно и горячо. – Не отвык еще от собственного имени? - Не отвык, - отвечает Дилюк. И ему бы в самую радость быть задушенным, или хотя бы немного потерять воздуху в легких, а Кэйа читает это по глазам и целует в губы, плотно и так же горячо, тяжело, не разрешая сделать вдох, ибо тоже соскучился. Соскучились руки, сжимающие грудь под тканью легкой рубашки, которая даже не думает защищать, да и какая защита, когда Дилюк не сопротивляется и не чувствует в собственном горячем запале, что жар в комнате исходит лишь от него. Он путает прохладу рук с холодными перстнями и лишь притягивает Кэйю к себе, сильно, быстро, резко – Кэйа замечает это и разрывает поцелуй, долго смотря на Дилюка опасным прищуром. Дилюк никогда ранее не смотрел на него без повязки, и сейчас не способен оторвать от него глаз. Он и сам целует, и наглеет, толкаясь языком о язык, и руками не знает, где остановиться: на боках, на животе, на груди – Кэйа голый, открытый перед ним, и никакая одежда не скрывает его от Дилюка. Кэйа плавит его, отвлекает Дилюка, а потом резко тянется и сжимает пах, заставляя Дилюка громко ойкнуть и вздрогнуть. Дилюк вздрагивает, краснеет и в попытке отойти от смеющегося Кэйи падает назад, на кровать. Кэйа улыбается надменно, узко; в один момент он оказывается над ним, садясь на бедра, снова лезет в штаны и с такой же силой вжимает холодную ладонь в жесткую дешевую ткань, а та впивается в пах, заставляя Дилюка громко выдохнуть через нос, зажмуриться до боли и посмотреть косо на его нос. - Что такое, господин охотник? – мурлычется хищно сверху. – Ты же не ждешь, что я отпущу тебя просто так? – усмехается он, а Дилюк только хочет закатить глаза, но рука Кэйи внезапно сжимает член. И Дилюку очень хочется съязвить, ухмыльнуться и резко перевернуть его – легкое тело, ему не составит труда, но Кэйа для него все еще неожиданно хрупкий, и рядом с этим хрупким Кэйей сам он неожиданно нерешителен. Съязвит – и все рассыплется, развеется пеплом, а в этой комнате для Дилюка это было бы сродни собственной казни. Кэйа отводит его руки над головой и велит лежать мирно, приблизившись к губам и кусая их между словами. Дилюк отвечает на поцелуи и не сопротивляется, когда с него снимают штаны и когда небольшим, но ощутимым ногтем Кэйа проводит по стволу и давит на головку, дойдя вверх. - Кэй… - Молчать, - Кэйа щурится, плавящий взгляд со змеиной ухмылкой будит в Дилюке что-то новое, от чего он кусает губу. А Кэйа замирает после слова «молчать», присматривается, приценивается: нравится приказывать, или нет. Он гордо поднимает голову и садится на бедра Дилюка. Нравится. Кэйа отпускает его руки, но Дилюк не двигается. В полутени голый Кэйа медленно обхватывает свой член вместе с членом Дилюка, прижимаясь, и ведет скольцованными пальцами вверх-вниз сначала плавно, медленно, цепляя за пальцами верхнюю плоть. Кэйа трется, вертит бедрами, прикрывает глаза, теряя терпение, и смотрит на него так плавяще, так тяжело и томно, что Дилюку действительно кажется, что его пригвоздили к кровати, что пошевелиться он не может и не сможет еще очень долго, хотя обманывать ему некого – в голове у Дилюка пусто, и мысли, если те еще остались, сейчас явно не настроены на то, чтобы быть обдуманными. Он вздрагивает от очередного толчка, дергаясь в бедрах, а от этого вздрагивает и Кэйа – это выбивает его из какой-то тягучей неги, в которую он погрузился. Свободной рукой он вновь вжимает грудь Дилюка в постель, поджимая губы и рыча, чтобы не двигался, и тогда все будет. Что конкретно будет, Дилюк не думает, хотя и думать здесь уже не надо, в цепкой внезапной судороге, схватившей его за нервы в тазу и бедрах и заставившей снова вздрогнуть и дернуться. - Дилюк! – шипит зло Кэйа, а Дилюк не может сдержать улыбки. Он пытается пробормотать что-то вроде «прости», но никакой вины не чувствует – злой Кэйа выглядит слишком знакомо, и в голове у Дилюка сейчас пляшется слишком веселый танец, чтобы холодный, злой взгляд, светящийся в темноте, воспринимать как угрозу. Он резко поднимается и садится, – Кэйа от неожиданности охает и, пытаясь не упасть, хватается за рубашку обеими руками – и обнимает его за спину, и вновь оказывается взглядом выше. Кэйа поджимает губы поначалу и поначалу пытается увернуться от поцелуев, обиженный, но сдается, потому что Дилюк, когда соображает, может быть напористым. Помнится, Кэйе такое нравилось; об этом Кэйа вспоминает сейчас, сидя на мокрых горячих дилюковых бедрах и дергаясь в свою и дилюковую руку вокруг их членов. Он трется о горячий тяжелый ствол и тихо постанывает, свободной рукой прижимает загривок Дилюка, который уткнулся в плечо своей рыжей гривой, от напряжения сжимает кулак и замирает в один момент верхней частью тела, от головы до живота, от взгляда до легких, не пускавших воздух – всё движение собралось в их руках да в громких, шумных выдохах Дилюка немного погодя. - В следующий раз, - тихо выдыхает Кэйа, падая на Дилюка, который тоже упал в его подушки и теперь мирно улыбался. – Я тебя свяжу. - Вот так и свяжешь? – подхватывает Дилюк и улыбается. – Ну попробуй. В конце концов, не я ли сегодня уложил этого вашего Аякса? Кэйа, успевший лениво развалиться на груди, недовольно поднимает голову и смотрит ему на нос, а потом, тяжело вздохнув, вновь ухает на грудь. - И куда твое благородство подевалось? А аристократичность? А манеры?.. Боже, дерешься на кулаках, на ярмарке, где это видано? Увидь тебя Эльзер… – мурлычет он и пальцем под рубашкой. – Он жив еще, Эльзер-то? Дилюк поднимает взгляд вверх, где потолок скрывается за тяжелым балдахином. - Жив. Все они живы, - Дилюк нежно постукивает по смуглым лопаткам пальцами. – И ты, как оказалось, тоже живой. Кэйа спокойно пожимает плечами и никуда конкретно не смотрит, оставляя за ними право на неловкое, тяжелеющее в воздухе молчание, чтобы потом, когда он (разумеется, это будет он) разобьет его, было легче соскочить с неприятного разговора. - Кстати о птичках, - он поднимает голову, смотрит на Дилюка, а потом с выдохом садится на кровати. – У меня еще дела остались, надо их закончить. Я оставлю тебе кувшин с горячей водой, вымоешься, а пока… - Дилюк хватает его за руку, не давая подняться. Кэйа удивленно поворачивается. – Что такое? - Что за дела? - Надо найти этого Аякса. Ты же вряд ли останешься при дворе, да? – он хмыкает, когда Дилюк отвечает утвердительно. – Ну, вот. А он тоже хорошо себя показал. – Кэйа хитро щурится. – А хочешь, его к нам позову? Чую, он не прочь будет познакомиться с тобой поближе, тем более – помочь тебя связать. - Спасибо, откажусь, - оторопело выдает Дилюк, ложась обратно в подушки. – Да и ты так толкнул меня, что я чуть кровать спиной не проломил, помощь тут явно будет лишней… когда ты таким сильным стал? - Всегда таким был, просто ты бил быстрее, чем я замахивался. Ладно, господин охотник, вы, небось, устали. Не буду отвлекать вас от отдыха заунывными разговорами о работе, - воркует он, а Дилюк думает, что Кэйа может отвлекать его столько, сколько посчитает нужным. – Отдыхай, я скоро вернусь. У Дилюка в опустевшей комнате сил хватает только на то, чтобы раздеться, умыться и упасть обратно в мягкую, дорогую постель, о которой в обычные ночи он мог разве что мечтать, но сон на этой мягкой постели пришел беспокойный, отрывистый. Спит Дилюк обычно хорошо, но сейчас что-то то и дело будит его, открывая глаза – то ли переизбыток чувств, то ли то самое охотничье чутье, которое успело выработаться и так-то обычно не подводило, а потому неуютно кололо, ведь он не особо верил в то, что Кэйа действительно выжил тогда, несколько лет назад. Просто Дилюк старался не придавать этому значения, и где-то в глубине души отворачивал от себя лицом мысль, что даже если то, что кажется Кэйей, желает забрать его душу, кровь, жизнь, что угодно еще – он позволит. И противиться этой идее у него уже не было сил. Он просыпается в глубине ночи и видит рядом с собой мирно сопящего Кэйю. Тот спит на боку, умостив под головой две сложенные ладони. Тревога в животе Дилюка успокаивается, он тянется ближе и, нежно приобняв его одной рукой, вновь закрывает глаза. Теперь, не в одиночку, ему тепло, сонно, пьяно и хочется, чтобы не заканчивалось. На утро, после долгих часов наконец-то крепкого сна, он просыпается и видит, как Кэйа бродит по комнате и собирает обратно свою одежду, которую вчера разбросал по полу. Вспоминая вчерашний вечер, Дилюк не сдерживает сонной улыбки, и еще несколько минут нежится, не выдавая, что проснулся, потому что попросту не хочется. А потом – он это чувствует – все же приходится; Дилюк поднимается, потягиваясь, привлекает внимание Кэйи, и тот улыбается, успев натянуть тунику и расправляя ее теперь ладонями. - Нам очень повезло, что местный владыка не особо богобоязненный, чтобы просыпаться засветло ради утренней молитвы, - усмехается он. – Иначе ты бы меня до вечера не увидел. Если бы остался, до вечера-то. Ты ведь… уедешь, так? Верно, думает Дилюк; надо выдвигаться. При чьем-то дворе ему находиться опасно, ибо обычно замковое подворье падко на слухи и сплетни. А его, рыжеволосого, так похожего на отца, рано или поздно кто-то узнает. А Кэйа будто все понимает – садится рядом, кладет руку на плечо и слабо гладит: - Я сам здесь не задержусь – уйду, как только надоем. Или как только люди пропадать перестанут. Пойду, как и ты, искать того, кому пригодится моя помощь. Да и ты уже изрядно наследил из-за этих кулачных боев, - он говорит все правильно, и Дилюку от этого чертовски кисло становится. Да, наследил. Да, изрядно. И Кэйа все понимает, как всегда понимал. Дилюк поднимает на него взгляд, смотрит в глаза долго, задумчиво, пристально, Кэйа не выдерживает и закрывает глаза. - Можно тогда последний вопрос? - Конечно, - отвечает он, приблизившись к Дилюковым губам. - То, что ты вчера говорил – правда? Про то, что выжил? Что кто-то помог выкарабкаться? Кэйа не отвечает. Он тянется и долго целует, а Дилюк улыбается, ощущая, что кислота от предстоящей разлуки совсем не уходит. Теперь ему кажется, что стоило вовсе промолчать. Еще раз нежно поцеловав его щеку, Кэйа поднимается и ищет золотую брошку, чтобы заколоть плащ. Дилюк тоже поднимается, ища штаны, ботинки, надевая ножны и крепя к поясу кошель с деньгами, который кажется тяжелее обычного. Он надевает сумку и тянется завязать себе хвост, когда Кэйа останавливается у двери. - Не хотелось бы провести последние минуты в тишине, но… мне пора, Дилюк, - он неловко кланяется. – И тебе пора. У тебя новая жизнь, у меня - тоже. Мы встретимся, обещаю, где-нибудь еще. Теперь уже без вопросов, как… как раньше встретимся, да? Дилюк кивает, но в голове горько смеется: как раньше, конечно. Хочется, да возможности нет, когда один из них вроде умер, а второй уже давно потерял для людей свое имя. Он не знает, кто в своих словах выглядит наивней. Кэйа еще раз кланяется и закрывает за собой дверь. У него дело, такое же, как и у Дилюка – пропадают люди, серьезная беда. Он бы и предложил свою помощь, да только двор этот чересчур близко к Монштадту стоит – не графство в Фонтейне, не деревня в Ли Юэ. Он нахлобучивает плащ и тихо выходит, идя по стене прочь от замка и скрываясь в толпах стражников. Теперь Дилюк, идя во второй день ярмарки, не привлекает к себе внимание и не озирается на местные развлечения, для него главное – это добраться до лошади. Жаль только, что не успел купить себе засахаренное яблоко, горько смеется про себя Дилюк, отходя от города куда-то в сторону лесов. Туда, где захолустные деревни страдают от когтей и ядов неведомых чудовищ, где молодежь, ведомая странными духами, идет топиться или падает в колодцы, где скот находят с порванным брюхом и пустыми глазницами. Туда, где его никто не узнает. А деревень таких, как оказалось, и в родной стране было предостаточно, не говоря уже о других уголках мира. Быть может, где-то там он еще встретит яркие синие глаза, зацепит в толпе, выцепит, вытащит и – Дилюк не обещает, но пытается – не отпустит больше.