О жизни ситхов

      Я не ошибся, говоря о том, что каждый из родственников Джека чувствителен к Силе. Может быть, им не стать адептами, как мы, но они во многом отличаются от тех, кого я знал на Набу... Рядом с Элеонорой я ощущаю необъяснимый трепет, будто она обладает невероятной силой. От Вирджинии исходит призрачное тепло, а Уилл... Это сложно описать, но в нем, похоже, есть что-то придающее другим сил. Может быть, он целитель? Чарлз же — явный электрокинетик, как я. Я уже научился определять электрическое поле предметов и живых существ, и только у тех, кто способен подчинять себе электричество, оно направлено и четко очерчено... Поля Джека и Хего именно таковы — и такое же у Чарлза. Я даже хотел спросить его о способностях, но сегодня мне выпала редкая возможность увидеть ответ своими глазами...       Дождь идет второй день подряд. Он то затихает и почти прекращается, то опять льет с новой силой... Ночью же была настоящая буря, каких я прежде ни разу не видел. (На моей родной планете бурей называли любые резкие порывы ветра одновременно с дождем, но только на Серенно я понял, что значит настоящая буря... Казалось, что даже толстые каменные стены замка не выдержат такого натиска стихии. Частый дождь вперемешку с градом чуть не разбил толстое стекло в окне с двойной рамой, а ветер завывал во всех многочисленных дымоходах так, что я готов был поверить во все истории о призраках Северного Замка, которые вчера рассказывали Джин и Элеонора... Когда ближе к вечеру поднялся сильный западный ветер, Джеку пришлось заверить меня, что этот замок вполне предназначен для того, чтобы защищать своих обитателей не только от врага, но и от сил природы, но ночью в это уже верилось с трудом. Я даже готов был помолиться за то, чтобы вот эта удивительная природа Серенно оставалась снаружи... Не помню, как и когда я заснул под вой ветра, но утром от ночной бури остался лишь мелкий, хотя и частый, дождь.) Разумеется, все дороги размыты, земля на многие километры вокруг превратилась в болото, а бесконечный хвойный лес, окружающий Северный Замок, теперь больше похож на мангровые топи... В такой обстановке и речи быть не может о путешествии к могиле покойного графа. Мы сидим в доме, не решаясь даже выйти в сад. — Уж поверьте, я пытался хоть высунуться... Там жидкой грязи едва не по колено, и даже высокие непромокаемые сапоги не спасли. С такими дорогами и репульсорная подушка не справится! — так рассказал о положении дел Чарлз, который успел побывать на улице. — Надо ждать, пока это недоразумение не кончится — другого выхода нет. — Что ж, видимо, сам воздух решил оплакать его смерть девятнадцать лет спустя... — вздохнул Джек. — Если дождь не прекратится к вечеру, то мы можем опоздать и к годовщине похорон. Впрочем, все это не от нас зависит, и он наверняка понял бы нас... — К тому же сам он не был особенно пунктуален... Помните, как он умудрялся опоздать на каждый вечер, куда его приглашали? А как он вспомнил о собственном дне рождения только на следующий день? — Уилл попытался усмехнуться, но получилась лишь горькая улыбка. (Он на удивление почти не умеет смеяться... Когда он пытается это делать, он похож либо на злодея из кино, либо на персонажа какой-нибудь театральной трагедии, который изо всех сил старается показать радость, но это дается ему с трудом.) — Как такое забыть? Я еще помню, как он нарочно пришел ближе к концу похорон своей жены, потому что не хотел идти. Тогда я могла его понять: я тоже не хотела "провожать в последний путь" ту, кто сделал столько зла при жизни, — ответила Элеонора, и в ее ровном скользящем голосе будто бы появился легкий оттенок гнева. — И я бы тоже не пошла, если бы не боялась за репутацию Джека! К черту правила приличия. Мы не обязаны любить эту тираншу только потому, что связаны с ней кровным родством! Пусть бы на эти лицемерные похороны со слащавыми речами и притворным горем пришли только те, кто действительно по ней горевал — там бы наверняка были только десятки ее бывших любовников и тот поэт, за которого она хотела выйти замуж в юности! — прибавила Вирджиния. — Алекси Крейн был хорошим человеком... Он был очарован нашей матерью, когда они оба были молоды. Не забывайте: ей было четырнадцать лет, и она была прекрасна внешне, умна, образована и обаятельна. Может быть, тогда уже она стремилась к власти, не отличалась душевной теплотой и попросту была избалована, но влюбленный семнадцатилетний юноша не замечал этого. Знали бы вы, кого я полюбил в свои семнадцать... Впрочем, этого я не могу рассказать ни своей семье, ни своему наставнику, ни тем более ученику. Возможно, брак с этим молодым поэтом изменил бы ее жизнь, и ее знали бы уже не деспотичной ханжой, а сильной, умной и добродетельной — истинно добродетельной — женщиной... Трагедия наших родителей была лишь в том, что они совершенно друг другу не подходили, даже не были увлечены друг другом, но вынуждены были отказаться от своих истинных чувств, чтобы прожить вместе, но без намека на любовь, двадцать один год, — признаться, я слушал этот рассказ Джека со смешанными чувствами. — Не подумайте, что я оправдываю действия матери. Ее действия были отвратительны, и еще хуже их делала ее полная уверенность в том, что она поступает правильно... Я говорю лишь о том, что в молодости она была не той, кого знали мы. И, вероятно, будь Алекси более богатым и знатным дворянином, она стала бы другим человеком. — Или сам Алекси, пожив несколько лет с ней, превратился бы в разочарованного жизнью и людьми завсегдатая трактиров. Мы же не знаем, как бы все пошло в таком случае! Но если вспомнить, сколько жизней она сломала, то начинает казаться, что для него это было только к лучшему, — Джин тяжело вздохнула, будто вспоминая что-то. — Я охотно в это поверю... Такие истории любви хороши в искусстве, но в жизни редко заканчиваются хорошо. Пожалуй, нашей матери вообще не следовало выходить замуж, а отец должен был жениться на той своей сводной кузине, которую любил с самой ранней юности, — Элеонора печально опустила глаза, сказав это, и дальше мы обедали в молчании.       Я был в легкой растерянности: после всех нелестных высказываний о матери Джека, что я слышал в течение этих двух дней, мне было сложно поверить в то, что она могла быть взаимно влюблена, пусть и в ранней юности. Разве мог человек, который так жестоко обращался со своими детьми, быть музой для поэта? Разве мог человек, помешанный на интригах и собственной власти, любить кого-то искренне, без всяких расчетов? С другой стороны, многие из тех, кто знал меня на Набу ни за что не поверили бы в то, что я могу уважать своих наставников и в какой-то мере о них заботиться. Пожалуй, у каждого есть своя тайная сторона, которую дано увидеть лишь избранным... (И еще больше меня удивили слова Элеоноры о любви их отца к его сводной кузине. Мне казалось, что он был большим ребенком и не мог влюбиться вовсе, но он, как выяснилось, у меня сложился ложный образ.)       Ближе к раннему закату, когда ветер поменял направление, а среди бледно-серых облаков стали появляться проблески небесной лазури, Джек сообщил радостную новость: если завтра дождь не возобновится, то мы сможем, наконец, отправиться к могиле его отца... Эта новость всех немного воодушевила. Чарлз, заметно повеселев, предложил одно "маленькое развлечение": — Помнишь, как ты учил меня использовать Силу? Так вот, я это обучение не забросил! С телекинезом, правда, все сложилось не сказать чтобы хорошо, но вот управлением собственным электрическим полем я овладел в совершенстве... Поэтому я предлагаю устроить турнир. Что скажешь, Джек? — и мой наставник согласился на спарринг со своим троюродным братом.       Мы все собрались в том самом зале для тренировок, чтобы наблюдать за их турниром. Прежде я видел тренировочные поединки Джека и Хего, и это было более чем впечатляюще... Сегодня же мы все увидели нечто необыкновенное, в какой-то мере странное, но при этом удивительно завораживающее. Дело в том, что Чарлз не использует световой меч... Вместо меча у него огромный молот из очень прочного сплава. И неужели Джек знал об этом? Увидев такое оружие, удивился даже Хего, который однажды в молодости вынужден был сражаться хлыстом против врага с пикой... Однако младший из моих наставников будто бы ожидал такого поворота событий.       Признаться, я думал, что бой будет коротким, ведь сам я не имел ни малейшего представления о том, как сражаться с человеком, у которого в руках молот больше него самого... Я даже немного испугался за своего учителя, но уже в первые секунды поединка понял, насколько я его недооценил. Чарлз наносил тяжелые размашистые удары, а Джек некоторые из них блокировал, но чаще уворачивался и подбирался ближе к нему... Иногда немного поддаваясь, он вполне уверенно теснил своего одаренного бывшего ученика куда-то в угол зала. Впрочем, дрались они почти на равных, и несколько раз мой наставник успевал увернуться от очередного сокрушительного удара лишь чудом... Продолжалось это не менее получаса, и когда Чарлз, наконец, упал на пол, сдавшись, оба выглядели до крайности уставшими, но довольными собой. — Хорошая битва! Надо сказать, меня еще никто так не гонял... — произнес троюродный брат моего наставника, вставая с пола. — Ты тоже не сидел без дела эти двадцать лет, как я вижу. — Мне без дела сидеть не пристало... Я рад, что ты не перестал учиться без меня. Признаться, я не ожидал от тебя таких навыков: ты один из немногих людей, с которыми мне сражаться действительно трудно, — отозвался Джек. — Вот уж не ожидал, что смогу преуспеть настолько! Я выбрал молот только потому, что в бою на мечах тебе нет равных, и не знал, как выгляжу с этим в руках... Этот молот весит, наверное, больше меня — с Силой масса никак не ощущается. — Насчет молота я скажу тебе одно: это очень эффектное и эффективное оружие. Уже один вид тебя с ним в руках может внушить ужас... — А я не кажусь еще меньше, когда мое оружие больше меня? — заливисто рассмеялся Чарлз. — На самом деле ты довольно высок, а быть самым маленьким в семье великанов вроде нас не зазорно! — и Джек подхватил его смех.       К этому моменту облака уже почти рассеялись, и закатное солнце залило весь зал своим прохладно-ясным светом... Весна будто бы рвалась к нам через каждое окно, стремясь преобразить даже суровые каменные стены. И, хотя я никогда не был любителем этого времени года, меня она смогла очаровать. В целом в сегодняшнем дне было столько разного, что я не знаю, как описать его в двух словах... Скажу напоследок одно: сегодня я во второй раз в жизни присутствовал при разговоре взрослых без стеснения и этого мерзкого чувства, будто я подслушиваю нечто не предназначенное мне. Первый же раз был вчера... Как же приятно ощущать себя равным среди тех, кто не считает меня глупым только из-за возраста!       P. S.       После сегодняшнего поединка мне даже захотелось научиться технике боя с помощью какого-нибудь необычного оружия. В конце концов, храмовники вряд ли будут готовы к битве против человека с боевым топором, световым хлыстом или тем же молотом... Смогу ли я научиться удивлять их таким образом?