О жизни ситхов

      Некоторым кажется, будто во мне живет две сущности — лень и невероятное рвение к труду... Прежде мне и самому иногда так казалось: я мог с радостью потратить целый вечер на написание эссе по истории, но о заданиях по математике часто забывал, а если и помнил, то делал их как попало, лишь бы получить оценку выше шести баллов. Отец отчитывал меня за то, что я не использую свои способности в должной мере, мать принимала мое нежелание делать некоторые вещи за проявление болезни, как и почти все в моем поведении, что казалось ей непонятным... Сам я одно время всерьез думал, что у меня раздвоение личности. Что ж, все оказалось намного проще: мне трудно заставить себя сделать нечто скучное, сложное и бессмысленное, но на интересное и важное для меня дело силы найдутся всегда, даже если это дело трудное и кропотливое. И почему это не могли понять взрослые? (Вопрос риторический: большинство из них попросту не считает детей людьми. Они отказывают несовершеннолетним в праве на собственные интересы и склонности, на обыкновенную усталость, на разные способности и желания... И после этого детей называют недальновидными, бессердечными, лишенными сочувствия и сопереживания! Забавно видеть, как они приписывают свои собственные грехи тем, кто больше всех от этих самых грехов страдает, но за это я ненавижу каждого из лицемеров, прикрывающих заботой черствость и глупость. Да, я плох. Да, лжив, испорчен, зол, избалован и так далее... Может быть, я воплощение зла в бытовом его понимании, — но я не сам выбрал быть таким. Такого меня создали те, кто в последние годы моей жизни дома громче всех кричал о моей порочности! Разве это не иронично? Зеркало винят в том, что оно отражает именно то, что перед ним поставили. Впрочем, об этом я уже говорил и, вероятно, скажу еще не раз...)       Сегодня один из тех дней, когда сил на что угодно у меня в избытке, и я был бы рад даже делать домашнее задание по геометрии (а я ненавижу этот раздел математики и не понимаю в нем решительно ничего), но мне нельзя... Если отец всегда настаивал на том, что единственным оправданием для невыполненного задания может быть температура выше сорока стандартных градусов или долгий глубокий обморок, то Хего кажется противоположностью ему: после вчерашней перегрузки он сказал, что мне необходим отдых. И я даже сопротивлялся, убеждал его в том, что совсем не утомлен и не считаю нужным пропускать тренировку... В конце концов, он сам обещал научить меня одной очень необычной способности! Ответ на все мои возражения был один: — Ничего путного ты сегодня не сделаешь, уж поверь, — зато можешь навредить себе второй перегрузкой. Неужели ты забыл, как вчера упал в обморок? И твоему телу, и твоему разуму нужно восстановиться после того сильного удара: ты не был готов к такому применению способностей, и тебе бы это не удалось, если бы ты не был уверен в том, что на кону твоя жизнь, — и, когда я после этого хотел сказать еще что-то, он бросил на меня многозначительный взгляд и прибавил: — Считай это обыкновенной болезнью. Ты бы не стал тренироваться, будучи тяжело больным или раненым, верно?       После этого аргументы у меня закончились. Если бы подобный разговор у меня состоялся с кем-нибудь из взрослых с Набу, то мне бы наверняка еще и прочли длинную скучную лекцию о том, к чему может привести перегрузка... Что ж, Плэгас этого делать не стал — только положил на стол в моей комнате несколько книг для легкого чтения, пообещал прийти навестить меня днем и вышел из комнаты.       Как только его шаги, отдающиеся в этих каменных сводах негромким, но гулким эхом, затихли, я встал с кровати и с усилием надавил на тяжелую медную дверную ручку... Она легко повернулась, и дверь приоткрылась — и я искренне порадовался тому, что наставники мне доверяют. Меня не заперли! Я ненавижу ограничения в перемещении...       Помню, как в первой школе, когда я впервые решился отойти от класса и осмотреться, я увидел, что каждая дверь была заперта. Запирали классы, чтобы ученики не могли зайти на перемене или выйти во время урока; запирали столовую, чтобы никто не входил в неположенное время; запирали спальни, чтобы дети ночью не выходили в коридор, а днем — не прогуливали там уроки; запирали все двери, что вели на улицу, все учительские и лаборантские, и даже санузлы... Если коротко, то нам создавали иллюзию свободы перемещения, на деле не давая выходить за пределы помещения, где мы, по мнению взрослых, должны были находиться. Я помню, что многие жаловались на это в каждом разговоре, некоторые считали это разумным, а четверо или пятеро старшеклассников, которых раз в месяц брали на прогулку в город, воровали ключи, делали их дубликаты и продавали менее удачливым за деньги или определенные услуги. Признаться, сейчас я наверняка примкнул бы к этим предприимчивым молодым людям, но тогда мне было семь лет, и мне бы эти ключи не доверили даже втридорога... Собственно, в краже карты, открывавшей одно из бесконечных слащаво-однообразных помещений меня и обвинили. Просто директор не хотел признавать, что его собственный сын стал единственным младшим учеником, который умудрился стащить у него эту чертову карту — одну из огромной стопки, что он всегда носил в кармане. Он боялся принять тот факт, что его полное недоверие к детям даже в мелочах было так бессмысленно и нелепо, что это замечал даже его ребенок, у которого там были определенные привилегии! Найдя рядом с моей кроватью ключ, меня обвинили во всех исчезновениях ключей за то время, что я провел в школе... Второй класс я начинал уже в другом месте и совсем с другими убеждениями.       Дома меня также часто запирали в комнате по поводу и без — у отца это было любимым способом наказания, а в семье я всегда был козлом отпущения. Не могли же мои драгоценные братья и сестры, "скромные почтительные детки" натворить что-нибудь! Разумеется, родители свято верили в то, что все выбитые фубольным мячом окна, разбитые тарелки, лужи или грязные следы на полу, испорченные и испачканные вещи были моей виной... Почему они считали, что из пятерых детей что-нибудь испортить мог только один? А впрочем, сейчас это не так важно. Они все остались в прошлом... Главное, что мои наставники доверяют мне, в то время как у них я действительно единственный, кто может устроить какую-нибудь шалость. (Кот не считается: он такой интеллигент, что его невозможно даже представить бегающим по столу или разбрасывающим предметы.)       Впрочем, осознание того, что дверь открыта, не давало мне ничего кроме морального удовлетворения и возможности воспользоваться уборной в любой момент, когда захочется. Бродить по бесконечным коридорам, в которых, наверное, запросто можно заблудиться, не хотелось, в гостиной делать было решительно нечего, еду мне принесли... Куда и зачем еще я мог пойти? В голову ничего не приходило, и потому я вернулся в комнату и от скуки начал читать одну из принесенных Хего книг. Это оказалась история о какой-то сироте из прошлого или даже позапрошлого века, написанная в виде ее дневника... Книга казалась одновременно и детской, и не совсем, но меня это не волновало: я готов читать все, что меня заинтересует, и автору этой истории удалось это сделать — к тому же читалась она на удивление легко. Вскоре ко мне присоединился Эдвард, который просто постучался (да, именно постучался: он не царапает двери, а стучит в них когтями) в дверь и забрался ко мне на колени, когда я вернулся к чтению. Впервые он совершил такое типично кошачье действие! Раньше он казался мне почти маленьким человеком в теле кота — на руки он шел только к Джеку и только когда думал, что они наедине, ничего не ел из рук, не выпрашивал лакомства и был совершенно равнодушен к кошачьим игрушкам... Да и сегодня он вел себя не как обычный кот: вместо того чтобы просто лежать на коленях и урчать, он смотрел в книгу вместе со мной, и пару раз даже не давал перевернуть страницу, пока ему самому не казалось, что прошло достаточно времени! Неужели он тоже читал?       Что ж, мы с котом сошлись во мнениях: главным недостатком того романа было то, что он быстро закончился. Мы (если, конечно, мой мяукающий собеседник и правда читал) прочли его за четыре часа, а другие книги на его фоне не казались такими уж заманчивыми... Мне снова стало скучно, и Эдвард, похоже, прочел мои мысли: он спрыгнул на пол и призывно мяукнул, подходя к двери. От той же скуки я последовал за ним, а он отправился на первый этаж, в один из дальних коридоров, где прежде я бывал всего один или два раза... Мне было уже любопытно, куда же меня приведет этот удивительный разумный зверь!       Ответ я узнал довольно скоро: мы оказались в библиотеке, огромном мрачном помещении, заставленном тяжелой мебелью из темного резного дерева... Полукруглые окна, — видимо, эта комната находится в одной из старинных частей замка, — были занавешены плотными шторами из лилового бархата, обои и обивка на мягких стульях, креслах и диванах также были темно-лиловыми, и это создавало ощущение, будто зал полностью тонул в таинственной дымке. Тусклая лампа под лиловым же абажуром, стоявшая на круглом столике ближе к центру библиотеки, давала ровно столько света, сколько нужно было для обозначения цветов и силуэтов... Однако привлекло меня другое — многочисленные портреты в резных рамах.       С противоположной от входа стены на меня смотрели две женщины в старинных одеяниях — высокая красавица с весьма мягкими чертами и довольно маленькая не отличающаяся неземной красотой особа с очень волевым взглядом. Слева от них, между двумя высокими шкафами, с холста улыбался господин внушительного телосложения с веселым, но отнюдь не привлекательным лицом. Справа же от портрета двух леди я разглядел самую светлую картину в этой библиотеке — там был изображен бледный и худой мужчина лет сорока во всем белом и с волосами цвета бледного золота... Впрочем, особенное мое внимание привлек портрет, что висел почти у входа — крепкий воин с правильными чертами, облаченный в кольчугу. Его белоснежные, но явно не седые волосы, не закрывал шлем, и они развевались на ветру, теплые карие глаза — почти как у Джека, только намного светлее — были устремлены куда-то в даль, а в руке он сжимал длинный стальной меч с причудливой рукоятью... От него будто веяло силой, отвагой и какой-то невыразимой решимостью! Были в зале и другие портреты — господа, будто сошедшие со страниц какого-то исторического романа, с завитыми и напудренными волосами и в довольно ярких костюмах, короли из баллад в алых плащах, дамы в элегантных бальных платьях и в одежде воинов, совсем молодые юноши и девушки, почти дети, и весьма пожилые люди, одиночные, парные и даже семейные портреты... Казалось, их было бесчисленное множество! Среди них я нашел и семью Джека из того времени, когда ему было столько же, сколько и мне сейчас — и я могу сказать, что его мать была восхитительно красива, но его сестры в юности, на мой взгляд, затмевали ее: они пленяют своей живостью и реальностью, в то время как ее красота холодно-безупречна, как у статуй... Сам же Джек на самом последнем портрете изображен еще совсем молодым, со смольно-черными волосами. Эта картина производит странное впечатление: на ней он одновременно статен и хрупок, по-детски мягок, но очень решителен, величественно спокоен и слегка взволнован...       Скользнув взглядом в сторону, я увидел очень странное произведение искусства: в очередной резной раме красовался портрет бледного мальчика лет двенадцати, с ясными голубыми глазами, длинными рыжими кудрями и не самыми типичными чертами лица... Но больше всего меня поразило то, что одет он был в полосатый радужный свитер! На фоне той лиловой мглы, что сгущалась за его спиной, он весь выделялся ярким пятном, проблеском света, кусочком жизни в темном мире... Лишь моргнув пару раз, я понял, что это было старинное серебряное зеркало. Как же странно я смотрелся в этом одноцветном зале!       Что ж, я решил не терять времени, включить лампу поярче, которая вмиг сделала комнату намного уютнее, и сел за стол набирать очередную заметку на датападе. Кот опять устроился у меня на коленях и, кажется, внимательно читает все, что я пишу... Почему бы и нет? На сплетника он не похож, да и моим наставникам я доверяю не меньше, чем они мне.       P. S. Радужный свитер, который я теперь ношу дома, мне подарил Хего. Сам он все время одевается исключительно в белое или серое, но мне решил добавить немного ярких красок... Да и Джек сказал, что людям с таким типом внешности, как у меня, идет и темное, и светлое, и яркое. Изначально я не был в этом так уверен, но теперь, должен признать, мне очень нравится эта вещь! Только выгляжу в этом я мило, а не представительно, так что не стоит показываться в этом слишком большому количеству людей.       P. P. S. Я только что заметил, что фиолетовые полосы на моем свитере точно такого же оттенка, как бархатная обивка дивана, на котором я сижу... Совпадение это или Джек и Хего решили пошутить? Теперь я буду искать в замке предметы, совпадающие по цвету с полосками на моем домашнем свитере! Из этого может выйти увлекательная игра...