О жизни ситхов

      Кажется, свой тринадцатый день рождения я встречу под проливным дождем на Камино... Что ж, я никогда ничего не имел против дождя, а эта планета определенно нравится мне больше, чем Майгито. Здесь по крайней мере относительно тепло — правда, вечные свинцовые тучи, из-за которых день и ночь почти неразличимы, раздражают почти до безумия, но к подобным раздражающим моментам мне не привыкать. Каждая из школ, в которых я учился, будто бы была создана для того, чтобы научить меня терпению... Особенно в этом плане выделялась последняя, о которой, честно говоря, мне и вспоминать не хочется: это была "исправительная школа для трудных мальчиков", и она была немногим лучше тюрьмы.       В ту школу отправляли детей и подростков, которые приносили своим родителям и опекунам слишком много проблем — и, разумеется, я был как раз из их числа. Меня ничего не настораживало, когда я ехал туда с отцом, и болтовня директора в его уютном кабинете о том, что в его школе с помощью строгих правил, надзора и уроков морали даже самых отъявленных хулиганов возвращают на путь истинный, тоже не вызвали у меня особенных опасений... (В конце концов, в третьей школе отцу обещали примерно то же самое — пристально следить за мной, учить манерам и внушать мысль о важности образования, но им не удалось сломать и "исправить" меня. И никто никогда не сможет это сделать! Я могу затихнуть, залечь на дно, притвориться покорным, но не подчиниться правилам, которые я не считаю разумными, и не признать авторитет ничтожного ханжи.) Я понял, насколько ужасно это место, только когда отец оставил меня и уехал.       Из вполне уютного, хотя и несущего на себе отпечаток вездесущей строгости, кабинета директора я попал в довольно жуткого вида помещение — "смотровую". Это была небольшая квадратная комната со столом, ящичками, запирающимися на ключ, стулом и неудобной железной скамьей у стены... Свет в ней был тусклым, будто освещали ее древние лампы накаливания, какие, кажется, уже лет сто не используются нигде, и мне в память врезались стены и пол, покрытые мелкой светлой плиткой, которая в этом противном теплом свете казалась грязной. (Может быть, она и правда была далека от чистоты. В этом заведении за чистотой рук и одежды учеников следили намного более пристально, чем за чистотой помещений — за исключением разве что тех случаев, когда убираться было поручено ученику.)       Я не помню точно, что именно тогда сказал директор, но он весьма строго приказал мне прямо там, при нем переодеться в форму — черные брюки, белую свободную блузу, черную гимнастерку и черные ботинки на шнуровке... Это было такой очевидной и дурацкой пародией на форму полицейских из старых фильмов, что хотелось рассмеяться ему в лицо, но вид у него был такой суровый, что я не решился возражать. Уже в тот момент я принял твердое решение вылететь из этой школы как можно быстрее. Я смутно догадывался, что выделиться на фоне ста пятидесяти отпетых хулиганов, среди которых были и самые настоящие преступники, не попавшие в настоящую тюрьму только из-за своего возраста, будет непросто, но тогда я себя недооценил.       Тот, кто строил здание этой школы, явно не имел никакого представления ни об эстетике, ни об удобстве. Помещения в нем были размещены так нелогично, что мне иногда казалось, что оно вообще изначально не было предназначено для жизни — чего стоят хотя бы ванные на первом этаже рядом со столовой, а не наверху, где спали ученики! Я даже не упоминаю о том, что громким словом "ванные" там назывались три довольно больших душевых без малейшего намека на кабинки — просто краны, торчащие из стен на довольно большой высоте, и вентили... И, разумеется, горячая вода там была далеко не всегда. Классных комнат, как и спален, было всего три, и в каждой из них сидело по пятьдесят человек, так что в одном помещении могло учиться три класса одновременно. Спали ученики по двое на широких кроватях, каждую неделю меняя место, а для личных вещей каждому был предназначен всего один ящик без замка в комоде. Все это должно было "закалять дух и приучать к дисциплине", но на деле только потворствовало воровству, круговой поруке и тайной мести — и, возможно, еще и домогательствам. (Меня самого один раз то ли во сне, то ли вполне осознанно всю ночь обнимал за талию сосед... Это было всего один раз, и он не зашел дальше объятий, но как же это было жутко! Неужели директор всерьез считал подобное нормальным или не знал об этом?)       О том, как там кормили не хочется даже вспоминать: чтобы каждый раз так портить вполне неплохие продукты, нужен отдельный талант. К такой еде я бы ни за что не притронулся, будь у меня хоть какая-нибудь альтернатива, и многие, кажется, разделяли мое мнение... Впрочем, еды было так мало, что и такими помоями там умудрялись торговать — порцию супа, к примеру, обменивали на несколько сигарет.       Я не упомянул еще о постоянных унизительных проверках и обысках, негласном запрете на личные вещи и личное пространство, крайне отсталые технологии — мы писали ручками на бумаге, хотя давно уже существуют датапады! — грубости учителей и произволе как среди взрослых, так и среди детей... Учитель там запросто мог ударить за любую мелкую провинность, а если между детьми случалась драка, то наказывали всегда обоих, не тратя времени на поиск виновного. Воровство в этой школе даже не расследовалось, если ученик крал у ученика, но если кому-нибудь удавалось украсть школьное имущество, то его могли отправить в "комнату для размышлений" — по сути карцер для провинившихся. (В этом холодном грязном карцере иногда можно было оказаться за любую мелочь — измазанная чернилами из дешевой ручки ладонь, расстегнутая пуговица или жалоба на школу в разговоре с товарищем... Если учитель был не в духе, он имел полное право отправить любого ученика в комнату для размышлений и за слишком дерзкий взгляд, "неуважительную" позу или слишком тихий или слишком громкий ответ.)       По большому счету правила в этой школе были лишь формальностью. На деле правило было одно: ученик по определению не может быть прав в чем-либо или ни в чем не виноват. Если он посмел хоть как-то привлечь к себе внимание взрослых, пусть даже нечаянно, он виновен и должен быть наказан... И, что хуже всего, писать домой там разрешалось не чаще, чем раз в три месяца, и все письма читали. Разумеется, родители или опекуны могли беспрепятственно забрать своего ребенка, но, насколько я слышал от одноклассников, это было редкостью. Большинство воспитанников этого заведения находились там потому, что их не хотели видеть дома; многие из них были сиротами, не поладившими с опекунами, других попросту боялись держать дома из-за их прошлых преступлений, а кое-кто был оставлен там только по причине ханжества своих родителей. (Я знал парня, которого в эту школу отправили за то, что он в пятнадцать лет курил и пробовал вино... По его собственным словам, он даже не напивался, — лишь сделал несколько глотков. И за это он провел год в этой тюрьме! К счастью, его родители одумались и забрали его — я видел это и тихо завидовал ему. Меня бы, вероятно, забрали только в случае тяжелой болезни, если бы я сам не добился своего исключения с помощью нескольких по-настоящему серьезных выходок — апогеем их стали настоящий побег в лес на несколько дней, а потом и попытка дать объявление в газету с помощью одного выпускника. Если верить директору, я стал первым учеником, которого он исключил за двадцать лет своей работы! Разве это не повод гордиться собой?)       ...Сейчас же я вспоминаю об этом потому, что эта школа находилась к северу от Тида, и климат там был далеко не такой мягкий и приветливый, как в том месте, где я вырос. Дожди, густые туманы, резкие порывы ветра и даже снегопады были в той местности обычным делом вплоть до середины весны в то время как в столице снег сходил уже поздней зимой, а на целый стандартный год едва ли приходилось тридцать хмурых дней... Конечно, климат был наименьшим из испытаний, с которыми я столкнулся там, но он определенно подливал масла в огонь.       Сегодня же, проснувшись от шума ливня, я подскочил так, будто проспал время подъема в этой проклятой школе... Я почти ожидал, что вот-вот в комнате появится учитель, и меня накажут за лень и непростительную небрежность, и лишь через несколько секунд заметил, что обстановка в целом очень далека от той, что царила в дортуаре. Что ж, я выдохнул с облегчением. Не скажу, что полтора месяца, проведенные в школе на Набу, превратили меня в вечно испуганного невротика, но эти воспоминания иногда заставляют внутренне корчиться от злости или отвращения... И отец, отправивший меня в это забытое всеми богами место, искренне считает, что заботился обо мне?! А мать, которая напоказ волновалась о моем здоровье, но даже не удосужилась узнать, что происходит в этой школе, все еще думает, что делала все, что было в ее силах? Они просто лицемеры, и единственным их настоящим желанием было избавиться от меня!       А на Камино мне спокойно, но немного скучно. Дни в этом исследовательском комплексе тянутся длинно и довольно однообразно, и между тренировками и уроками я большую часть времени предоставлен сам себе... Разве что Хего иногда берет меня с собой в лабораторию и объясняет суть опытов, которые проводит вместе с местными учеными. Если дома он просто часто проводит время в своей лаборатории, то здесь сидит в ней почти безвылазно... Джек не поехал с нами — он отправился куда-то во Внешнее Кольцо на важные переговоры. Может быть, он еще присоединится к нам здесь, но, судя по его сообщениям, он разве что приедет за нами в последний день.       Плэгас говорит, что его сложный эксперимент скоро будет завершен, и я, признаться, жду этого момента почти с нетерпением. Я понимаю, что этот опыт очень для него важен, но как же мне здесь скучно! Сейчас мне даже с котом не поиграть: Джек, разумеется, взял своего питомца с собой во Внешнее Кольцо. Я несколько раз перечитал свой дневник, вспомнил все, что только мог вспомнить о своей жизни и даже от скуки начал придумывать какие-то наброски к роману, который я вряд ли напишу, но мне все еще нечем заняться... Что ж, попробую поспать днем: говорят, ночью ливень иногда прекращается, и можно даже увидеть яркий свет от спутников планеты и звезд — мне хотелось бы на это посмотреть!       ...Хего застал меня дремлющим в кресле, и я опять в первый миг после пробуждения испугался, подумав, что он — один из учителей последней моей школы. Почему именно сейчас, за неделю до моего тринадцатого дня рождения, я стал так часто это вспоминать? Неужели это что-то вроде альтернативного настоящего, где меня не исключили, и я не встретил своих наставников? Или всему виной вечный ливень и скука? — Шив, у меня для тебя кое-что есть! — произнес учитель с хитрой улыбкой. — Не знаю, понравится ли тебе это, но у нас это, похоже, стало чем-то вроде традиции... — Я буду соблюдать ее, если только она не слишком безумная, учитель, — ответил я, машинально вставая. (Сказалась еще одна школьная привычка: нельзя говорить со взрослым сидя, это считалось неуважением, причем в каждой из четырех школ... Это, признаться, напоминало обычную попытку приравнять детей к слугам и подчеркнуть неравенство, но я подчинялся этому нелепому правилу, даже особенно не задумываясь. В конце концов, встать, когда учитель требует, — это такая мелочь, что не хочется тратить время и силы на споры по этому поводу.) — Может быть, она немного странная, но уж точно не слишком. Ты когда-нибудь видел, что Джек всегда держит у себя либо в спальне, либо в кабинете или мастерской? — и лорд ситхов снова загадочно улыбнулся мне. — Признаться, нет... В его спальню я даже ни разу не заглядывал. Что же это? — Это кукла, небольшая, но очень хорошо сделанная и довольно точно копирующая его собственную внешность в детстве... некоторые говорят, что это кукла Вуду, и он ощущает каждое прикосновение к ней. Сам он не подтверждает и не отрицает это — я только знаю, что однажды он заменил отклеившуюся прядь волос куклы своей... Так что точно знать мы не можем. — Вот как... Честно говоря, у меня пока есть только одна догадка о том, что у вас за традиция. У вас тоже есть кукла Вуду на вас? — А ты очень сообразителен! Но нет, у меня есть обычная старая тряпичная кукла, изображающая меня, которую я сделал в десять лет. Мне было одиноко, ведь наставник не позволял мне общаться со сверстниками, и моим единственным собеседником стала эта самодельная игрушка... Выбросить ее теперь я не могу: она стала для меня почти талисманом, хотя в магическую силу предметов, якобы приносящих удачу или дарующих какие-нибудь способности, я не верю. — Я тоже не совсем верю, хотя слышал, что ведьмы действительно способны призвать удачу с помощью амулетов и зелий, — вставил я, вспомнив странные легенды о ведьмах с Датомира, которые мать рассказывала моим сестрам, когда они упомянули о том, что в школе (разумеется, они были приходящими ученицами, а не проводили в пансионе несколько месяцев в году) с ними учится "маленькая ведьма". — О ведьмах ходит очень много слухов. Некоторые из них правдивы, хотя их и сложно научно доказать и объяснить, — хотя бы та же Магия Вуду, на которую способны только высшие шаманы... А удача — понятие слишком абстрактное, чтобы его можно было измерить и сделать выводы. Скорее всего, ведьмы с амулетами удачливы потому, что верят в свою удачу... Впрочем, мы немного отвлеклись — я же рассказывал тебе о нашей традиции. Итак, я хотел подарить тебе кое-что чисто символическое... Может быть, сейчас ты будешь немного разочарован, но, поверь, эта вещь однажды станет для тебя важной — и, возможно, даже перестанет быть для тебя вещью, — с этими словами Хего вытащил из кармана вязаную куклу, изображающую меня. Какой же крошечной она казалась в его руке! Когда я сам взял ее, то понял, что она далеко не мала.       Признаться, я перестал играть с игрушками уже года три или четыре назад — это занятие казалось мне скучным и бессмысленным... Кроме того, родительские призывы "повзрослеть" не могли не повлиять на меня, хотя к тому моменту перестал заботиться об их мнении. Я понимал, что отец никогда не будет мной доволен, а для матери я всегда буду больным, странным и опасным, но изредка некоторые их слова казались мне верными. Однако не принять подарок от наставника я не мог хотя бы потому, что это — традиция тех, кто стал моей первой настоящей семьей... Некоторые традиции меня раздражают, но не эта — она кажется довольно милой. И если уж Хего и Джек сами продолжают носить с собой кукол, то почему я должен отказаться от этого? В конце концов, играть меня никто не заставляет, а кукла может и правда стать для меня в итоге чем-то важным и большим, чем просто вещь. — Спасибо большое, учитель! Она прекрасна... И неужели вы сделали ее сами? — произнес я с улыбкой. — Конечно! Мои руки более ловкие, чем думают многие люди... Такими длинными пальцами можно сделать очень многое... многое... многие... Забавные у нас слова! — и наставник тихо рассмеялся, садясь в кресло, которое, судя по размерам, было создано как раз для существ его роста. Именно в этот момент я разглядел на его обычно бескровных щеках легкий румянец, а в желтых глазах необычный блеск... Кроме того, от него не очень сильно, но вполне ощутимо пахло спиртом, и далеко не медицинским.       На Серенно, кажется, все без ума от вина. По крайней мере Джек, которого по слухам никто никогда не видел пьяным, выпивает по бокалу в день — и некоторые всерьез считают, что в этом секрет его жизненных сил, физической формы и молодого вида (в свои сорок три года он выглядит на тридцать три)... Запах вина я запомнить успел, и от Хего пахло явно не им. Мне стало даже любопытно, что пьют на Камино! Не в одиночку же напился мой наставник, верно? Впрочем, это не так уж важно.       Сегодня я заметил, что Плэгас намного более разговорчив и эмоционален, когда немного пьян. Он и будучи трезвым является неплохим собеседником — нужно только привыкнуть к его отстраненному виду, холодному летучему голосу и своеобразной манере речи... Пьяный же он — почти душа компании. (И все же я не хотел бы, чтобы он напивался постоянно: все хорошо в меру, а пьяницы почти всегда теряют не только обаяние, но и личность... Хего как раз из тех, кому особенно важно оставаться в здравом уме и твердой памяти! Пусть лучше он пьет изредка.) Мы с ним довольно долго беззаботно болтали и шутили, и мне даже удалось рассмешить его, пародируя типичную речь представителя Набу в Сенате — старичка, которому уже давно пора на покой, ведь он постоянно путается в словах, засыпает во время заседаний, забывает, о чем хотел сказать, да и отсутствие нескольких зубов явно не улучшает его дикцию... Кажется, мне удалось изобразить его манеру речи так смешно, что учитель пару раз готов был упасть с кресла от смеха.       После же Хего уснул прямо в этом кресле... У меня была идея дать ему в руки что-нибудь очень странное, чтобы он потом гадал, как можно было заснуть с этим в обнимку, но в итоге я просто накрыл его пледом. Всю неделю он вставал и уходил еще до моего пробуждения, а ложился спать только глубокой ночью, когда я давно уже спал... Может быть, иногда он и ночью работал в лаборатории. Ему определенно нужно выспаться!       P. S.       Надо бы налить в кувшин воды, чтобы утром это не пришлось делать самому Хего.       P. P. S.       Эта кукла просто идеальна! Почему-то я чувствую себя рядом с ней более уверенно, будто она ментально дает мне советы и поддерживает меня в верных решениях... Я читал о подобном в книгах о магии. Что если Плэгас не только лорд ситхов, но и колдун, просто держит это в секрете? Может быть, странно верить в магию за три дня до своего тринадцатого дня рождения, но ведь на Датомире есть ведьмы, которые действительно умеют колдовать, — и это ни у кого не вызывает сомнений!