О жизни ситхов

      Иногда я не понимаю сам себя. Есть ли у меня вообще какая-то постоянная личность? Я то полностью уверен в своих положительных качествах, то считаю себя глупым и никчемным... В последние моменты я стараюсь не делать ничего существенного, чтобы потом не тонуть в самобичевании, но и это не всегда помогает: я просто начинаю чувствовать себя ленивым.       Когда-то я пытался оценить себя с точки зрения морали. Разумеется, в этом отношении я бесконечно далек от идеала... У меня полно недостатков, и я был бы слеп или откровенно туп, если бы не замечал этого! Такого как я, вероятно, сложно любить, и я остаюсь таким, как бы ни старался измениться. С другой стороны, почему я должен выслуживаться перед окружающими ради их любви? Почему они имеют право оставаться собой, а я должен притворяться, чтобы они считали меня достойным своего общества? Ведь большинство из них мне даже не нравятся, и их расположение не может принести мне никакой пользы... На что мне их любовь? Не лучше ли оставаться плохим для них, но свободным в выборе того, кем быть? К тому же добро и зло — понятия относительные, и то, что один сочтет "добродетелью", для другого будет лицемерием или занудством. Именно к этому я пришел несколько лет назад, когда понял, что одни взрослые пытались сделать меня ребенком, которого "видно, но не слышно", другие — отчитывали за "безынициативность и оторванность от коллектива", когда я следовал правилам, которым меня учили первые... Может, мог бы прийти и раньше, но лучше поздно, чем никогда.       Теперь я не боюсь быть плохим или неудобным — в конце концов, я имею не меньше прав, чем остальные, а они ничуть не стесняются причинять мне неудобства или вообще поступать со мной подло... Если им можно предавать, обманывать и срывать злость на тех, кто ее не вызывал, почему я не должен этого делать? Раз уж вокруг подлецы, с чего бы мне быть святошей? Я ведь человек, а не "ангел". В себе я намного выше ценю способности, острый ум и хитрость, чем доброту и смирение, которыми некоторые так гордятся! Доброта сама по себе не поможет достичь цели, в отличие от моих преимуществ. Однако я боюсь, что мои ум, таланты и изворотливость — всего лишь фальшивка, пустое место, иллюзия... Может быть, я немного умнее среднего человека и обладаю кое-какими недоразвитыми задатками, которые считаю одаренностью лишь потому, что мне ни разу не выпадал шанс увидеть в деле по-настоящему талантливого и обученного, развившего свои способности? Да, я знаю, что далеко не гениальный художник и что плохо знаю математику, но что если нет у меня и действительно впечатляющих способностей к гуманитарным наукам? Джек ни за что не скажет ученику прямо, что тот так глуп, что не может изучить предмет глубже, чем его преподают в обычных школах. Он готов терпеливо объяснять раз за разом одно и то же разными способами, пока ученик не поймет и не скупится на похвалу даже после самых незначительных успехов... Пожалуй, он идеальный учитель, и если бы он преподавал в школе, то после его уроков экзамен смог бы сдать каждый. Но что если я был бы как раз из числа отстающих, которые требуют особенного терпения, которых нужно увлекать и хвалить за тот ответ, что по большому счету должен оцениваться самым низким баллом? Что если он жалеет меня, и лишь поэтому так мягок ко мне?       Да, сегодня один из тех дней, когда я сам себе кажусь бесполезной пустышкой. Кажется, осень на Серенно влияет на меня далеко не положительно: я становлюсь все более меланхоличным и задумчивым. Иногда эти мысли приводят меня к чему-то интересному и глубокому, но часто это просто сожаления о моем прошлом, которое все равно невозможно изменить, или самобичевание. Когда я раз и навсегда убедил себя в том, что быть "плохим", злым и неудобным для некоторых людей — законное право каждого, и многим просто не угодить, я думал, что навсегда избавился от угрызений совести... Что ж, от них я и правда по большей части избавился, но всегда быть уверенным я, видимо, не смогу никогда. Остается только задвинуть это ощущение подальше и быть показательно высокомерным и самовлюбленным для других. Может быть, если остальные будут абсолютно уверены в том, что у меня нет и намека на проблемы с самооценкой, то мне будет проще поверить в это самому?       Хего говорил, что ему никогда не нравилась его внешность, но он так часто повторял, что его совершенно не волнует собственная непривлекательность, что сам поверил в это... Можно ли тем же способом поверить в то, что ум — очень относительное понятие, и назвать меня глупым нельзя? Умом я это понимаю, но ощущение неуверенности от этого не проходит. Вероятно, моя проблема именно в чувствах, а не в разуме, и почему-то чем меньше солнца, тем чаще случаются эти приступы нелюбви к себе. Пока лето и весна радовали нас ясной погодой, я чувствовал себя неплохо, но теперь, с приходом осенних дождей и туманов, я будто сам становлюсь пасмурным... Наверное, мне стоит сказать наставникам об этом.       Сегодня же я помогал готовиться к приезду родственников Джека. Конечно, многое делали слуги-роботы, но я помогал проверять комнаты, подготовленные для гостей. В некоторых из них я побывал впервые, и это было довольно интересно... Когда я сам предложил помощь, мой учитель очень удивился, ведь обычно я не из тех, кто горит желанием брать на себя дополнительные дела. — Шив, ты хочешь сбежать от себя самого, погрузившись в работу, не так ли? — спросил он, пока мы шли в комнату, которая раньше была детской. — В каком-то смысле, да... Меня снова посещают неприятные мысли, которые я хотел бы прогнать, — признался я в ответ. — Только не думаю, что это действительно я. Я ведь знаю, что не глуп и не бесполезен, но мысли именно об этом... Как будто кто-то другой, лишний, вселился в меня и шепчет на ухо гадости. — Вот как... Что ж, раз этот "лишний" вселился в тебя и внушает тебе мысли, он теперь часть тебя. Бежать от него и заглушать его голос смысла нет: он всегда вернется, когда бежать будет некуда или закончатся силы на бег, и говорить будет куда громче и тверже, чем сейчас. Его нужно либо приручить, либо прогнать, хотя это и потребует долгого упорного труда... — он замолчал на несколько секунд, то ли подбирая слова, то ли обдумывая план по приручению моего внутреннего голоса. — Мне давно знакомы подобные незримые незваные гости. Одного из своих я выгнал с позором, другой же до сих пор помогает мне в те моменты, когда приходится сделать нечто противоречащее моей природе. Может быть, тебе мои методы не помогут, но это значит лишь то, что нужно найти твои собственные...       Я хотел спросить о чем-то, но будто забыл об этом вопросе: мы подошли к неприметной двери в конце коридора. Не так я представлял себе вход в помещение, где провели свое детство четверо детей самой влиятельной семьи планеты! Признаться, меня удивило то, что у них вообще была одна детская, а не разные комнаты... Да, их много, но в моей семье было пятеро детей, а наш дом на Набу куда меньше замка Джека, — и у каждого из нас была своя комната. А мать моего наставника выделила своим детям одну, и не самую роскошную комнату в конце коридора... Меня почти буквально тошнит от попыток купить любовь подарками и роскошью или подменить ее чем-то материальным. Я не понаслышке знаю, что можно давать человеку все вещи, какие он только может пожелать, не любя его по-настоящему, и в этой золотой клетке любой обречен на несчастье. Я слышал, что можно любить, но быть не в силах дать многого, — и при этом человек вполне может быть счастлив от самого ощущения, что он любим.       Когда мой учитель открыл дверь ключом — для этого пришлось приложить изрядные усилия, ведь замок оказался тугим, — я удивился еще больше. За дверью оказалось небольшое помещение с одним окном... Там не было ни одной кровати — только стол со стульями, камин, пара кресел, диван и книжный шкаф... и пять дверей, таких же, как та, через которую мы вошли. Разумеется, мое удивление невозможно было утаить от Джека. Он понимающе, но будто бы горько усмехнулся, поймав мой взгляд: — Да, вот здесь мы выросли... И, признаться, я тогда любил это месту больше, чем любое другое в доме. Сюда наша мать приходила нечасто, так что тут мы могли чувствовать себя чуть более свободно. Сейчас вид неприглядный, но тогда здесь было довольно уютно... Надо бы привести все в тот же вид, что был в те времена. — У вас все же были отдельные комнаты, верно? — спросил я неожиданно даже для себя. Глупый и неуместный вопрос... Он вырвался у меня помимо моей воли. Кажется, граф понял и это. — Разумеется, мой друг: моя мать считала недопустимым позволять детям спать в одной комнате. Вероятно, в этом она тоже видела какие-то грязные намеки, но об этом и думать не хочется... — Наверное, такими ханжами бывают только люди, которые сами готовы переспать с каждым встречным... — снова фраза, сорвавшаяся против воли. — Простите, если я позволяю себе слишком многое. — Ты не слуга, Шив, и растить из тебя чопорного святошу, никогда не высказывающего своих истинных мнений во имя давно исказившихся до неузнаваемости правил этикета... Ты говоришь то, что думаешь, и это ценно. И ты почти прав по поводу моей матери: с каждым встречным романов она, конечно, не заводила, но любовники у нее были всегда.       Пока мы приводили в порядок комнаты и говорили обо всем подряд, я почти забыл о своем мерзком внутреннем голосе. Даже когда я совершил ошибку и поднял целое облако пыли, встряхнув прямо комнате старый ковер, найденный в шкафу, у меня не возникло мысли о собственной глупости... Кажется, работа и правда помогает отвлечься! Мы удивительно быстро привели в порядок детскую, и, когда камин в первой, общей комнате, наконец, разгорелся, я понял, как в этом месте могло быть уютно. Все это маленькое невзрачное помещение, будто полностью окрашенного в разные оттенки коричневого, преобразилось, когда на единственном окне появились шторы, а с мебели были сняты чехлы. Кроме того, огонь в камине быстро прогонял сырость и холод, царившие там до этого, и было так хорошо, что это невозможно выразить словами.       Комнаты детей, кстати, оказались вполне уютными, хотя и маленькими. В одной из них я и сам был бы не прочь переночевать... Интересно, могли ли дети сами решить, в какой комнате спать или как обставить спальню? Конечно, мать семейства была тем еще тираном, но своих дочерей она вроде бы любила... Моему учителю и его брату выбора не давали, но их сестры, вероятно, могли принимать кое-какие решения сами. Во всяком случае, обои, обивка на мягкой мебели и покрывала на кроватях в каждой из этих небольших комнат окрашены именно в любимые цвета их хозяев. Но что если Джеку нравится коричневый, а Уиллу — серый именно потому, что они все детство спали в комнатах, полностью обставленных в этих цветах? Я хотел бы спросить об этом, но разговор пошел совсем в другом направлении. — Итак, Шив, поговорим о твоем внутреннем голосе? — предложил мне наставник, когда мы сели перед зажженным камином после уборки. — Как бы выглядел его обладатель, если бы оно существовало вне тебя? Как звучит этот голос?       Эти вопросы сначала поставили меня в тупик, но после пары секунд размышления в голове вдруг возник довольно четкий образ — высокий и худой бледный мальчишка с округлым детским лицом, обсыпанным веснушками... Голос у него, наверное, сильный, выразительный и звонкий, но визгливый и резкий, и оттого не особенно приятный. Ах да, и еще он кудрявый, и его не очень длинные волосы лежат крупными завитками, а его глаза изумрудно-зеленые, блестящие и злые.       Я понятия не имею, откуда взялся этот колоритный, но странный персонаж, но о нем я тут же рассказал Джеку... Далее мы выяснили, что моему внутреннему голосу пятнадцать лет, что он жесток, высокомерен, амбициозен, умен и насмешлив и что он искренне считает, что воспитывает меня и делает лучше. А еще этот голос называет меня трусом, неженкой и дураком, потому что я не всегда горю желанием быть на него похожим. Для него любовь или уважение к другим — слабость и предательство себя, а любая ошибка — признак глупости и никчемности... И к тому же он издевается надо мной просто потому, что ему весело смотреть на чужие страдания.       Пока мы говорили о нем, мне иногда казалось, что этот образ внушен мне с помощью гипноза... Не мог же я сам придумать это на ходу, даже не стараясь! Но когда я спросил об этом Джека, он ответил: — Ты придумал это сам, но лишь отчасти: если образ пришел в голову, это значит, что где-то в подсознании он уже был. Можно сказать, что ты наткнулся на него, когда я задал правильный вопрос, а после кое-что додумал... — и хитро улыбнулся, будто на что-то намекая. — Это верно: Джек умеет находить ключи к подсознанию, — прибавил Хего, присоединившийся к нам незадолго до этого. — Он читал мои тайные мысли, мечты, страхи и сожаления, когда только начинал обучение... А ведь это сложно даже для обученного адепта! — Вот как... — пробормотал я озадаченно. — И что же мне делать с этим незваным гостем? — Я бы попробовал перевоспитать его, чтобы он помогал тебе... Энергии в нем явно очень много, — задумчиво протянул старший из моих наставников. — Будет сложно, но мы и впрямь попробуем это сделать. Готов ли ты на это, Шив? — я кивнул, не колебаясь. — В таком случае начни с разговоров с ним. Не соглашайся с его словами, но и не спорь слишком яростно, чтобы не ссориться. Говори спокойно, будто вы просто не сошлись во мнениях по какому-то вопросу, и ни за что не верь его словам о тебе... Это тяжело, но ты силен и упорен, и к тому же мы рядом с тобой и всегда готовы прийти на помощь.       Я не мог не поверить учителю. Он ни разу не врал ни мне, ни Хего, да и его знания в этой области не вызывают сомнений... Мы довольно долго говорили о разных странностях человеческих душ. Может быть, мои наставники говорили об этом дольше, чем я могу вспомнить: я задремал, слушая одну из их историй, а проснулся уже в постели. Теперь же я пишу это, проснувшись ночью... Пожалуй, мне лучше лечь обратно. Близится рассвет, и если я не усну сейчас, то утром будет сложно встать.       P. S.       Уилл и его дети приезжают уже послезавтра! Не знаю точно, почему, но мне нетерпится познакомиться с ними. У меня очень хорошее предчувствие на этот счет...       Я спокоен, и даже мой внутренний голос, похоже, заснул. Пора спать о мне... Если завтра он снова придет издеваться надо мной, то я ему отвечу, клянусь!