Влечение

      Харри покинула Трофейный зал в дурном настроении и с намерением заставить кого-нибудь почувствовать себя так же ужасно, как она, — чтобы весь мир узнал о ее разочаровании и бедственном положении.       Сводчатые залы были пусты, лишены обычных признаков жизни, и наступившая тишина лишь подливала масла в огонь ее гнева. «Как будто он наказывает меня за то, в чем я даже не виновата», — с негодованием думала она, пока на нетвердых ногах поднималась по каменным ступеням. И хотя она знала, что Дамблдор действует исключительно в ее интересах, а здравый смысл пытался встать на защиту директора, трудно было думать обо всем этом в менее личных терминах. В конце концов, он заставлял ее покинуть Хогвартс, заставлял вернуться в то место, от которого она постоянно умоляла избавить ее.       К тому же, трудно было понять, какой смысл обрекать её на ад, где она даже не сможет положиться на магию, если что-то пойдёт не так — и Дамблдор должен был простить её, если она не полностью доверяла ему в такой простой вещи, как «кровная защита», и в том, что они будут эффективны для защиты от Тёмного Лорда.       Гермиона и Рон сидели на диване перед камином, свесив головы, и переговаривались тихим, созерцательным шепотом. Большинство их соседей по комнате решили вернуться в общежитие, не зная, чем ещё заняться, но они остались ждать.       Когда портретная дверь распахнулась, они в тревоге обернулись и увидели грозное выражение на лице Гарри, ее горящий взгляд был устремлен вперед.       — Харри? — неуверенно позвала Гермиона, ворочаясь среди подушек, когда девушка пронеслась мимо них, не удостоив их взглядом.       — Харри?!       Когда она не ответила на второй зов, Гермиона первой беспокойно вскочила со своего места, чтобы последовать за девушкой — Рон последовал ее примеру. Они нервно переглянулись, когда Харри с большей силой, чем нужно, дёрнула дверь спальни — петли скрипнули, и дерево глухо стукнулось о стену.       В ее груди бурлило раздражение, гнев, от которого пальцы подергивались от желания взять что-то в руки и просто разбить. Лишь с запозданием Харри заметила напряженную тишину — Лаванда, к счастью, отсутствовала в общежитии. И лишь на периферии она заметила пару своих друзей, стоящих на пороге, готовых подойти, если возникнет необходимость.       Конечно, их нельзя было винить — нельзя было винить их двойные взгляды, выражающие опасение, то, как они невербально оспаривали право другого говорить первым. В конце концов, Харри и сама прекрасно понимала, что ее вспыльчивость может быть ужасным испытанием — звериная сущность, которую трудно укротить. И какая-то часть ее считала, что они блаженные души, что они хотели утешить всякий раз, когда эти маленькие моменты затмевали ее контроль — когда все, чего она действительно желала, — это вызвать страдания.       Хаос.       Разрушение.       Но даже вооружившись этим пониманием, ее все равно раздражало, как они сознательно оттягивают время. Как они искали ближайший пожарный выход и обращались с ней так, словно она была тикающей бомбой, заложенной у их ног.       В итоге троица погрузилась в затянувшееся молчание, которое прервала лишь Харри, агрессивно запихивающая свои вещи в потертый багажник. Каким-то образом, акт бросания вещей, небрежного швыряния одежды без всякой оглядки на то, что она окажется помятой, был достаточно успокаивающим бальзамом — бесплатная терапия во всех смыслах этого слова.       — Дружище, ты в порядке? — наконец спросил Рон с кровати, поджав под себя ноги и нервно следя за беспорядочными движениями девушки по комнате.       Харри остановилась на середине шага, открыв рот, чтобы ответить — чтобы прошептать, что нет, она далеко не «в порядке».       Вместо этого она закрыла его со звучным щелчком, когда слезы ей горло — в том скоплении, из-за которого трудно глотать. Обеспокоенные лица двух ее лучших друзей начали искажаться, затуманиваться и таять. «Это несправедливо», — угрюмо подумала она. И дело было не в том, что она была расстроена тем, что в конце концов ей пришлось вернуться в дом Дурслей — нет, она слишком привыкла к этому разочарованию. Сколько она себя помнила, это был ее собственный лимб — ее ад до начала следующего учебного года. Но больше всего ее беспокоил тот факт, что ее свобода улетучивалась так быстро, словно дым клубился на ее глазах, пока она спешила поймать его в банку. В голове появился список того, что она еще хотела сделать за оставшуюся неделю — все, чего она хотела достичь, и воспоминания, которые должны были остаться на долгие летние месяцы.       Но сейчас?       Сейчас все это было бессмысленно.       Упрямо проведя тыльной стороной ладони по глазам, она поспешно проговорила: — Я в порядке. Сегодня вечером я уезжаю к Дурслям. Ты тоже скоро поедешь, я полагаю.       Она запихнула в багажник вязаный джемпер Уизли, огромную вещь из шерсти цвета ржавчины — приятное воспоминание о ее самом первом рождественском подарке. Харри смотрела на него, бессистемно лежащего на верхнем слое одежды, и тоска охватила ее сердце, когда реальность стала реальностью. Вместо того чтобы отправиться в Нору, место тепла, поздних вечеров с горячим какао и наблюдением за звездами, шумного утра и домашней еды, она вернется в стерильный дом своей тети. Слишком розовый и слишком недружелюбный, место, где все ненормальное было спрятано под замок и никогда не обсуждалось и не разрешалось.       К ее сроку добавилось еще целых 6 дней — почти целая неделя.       — О, — пробормотал Рон, неуверенно взглянув на Гермиону.       Не находя слов, он мог только наблюдать, как рыжая закрыла свой сундук с последним щелчком, и её лицо разваливалось внутри от поражения.       — Я почти осталась с Сириусом, — пробормотала она, скорее для себя, чем для них, пробегая глазами по потертому латунному замку школьного сундука в попытке отвлечься от мучительной боли. — Но он просто обязан был разрушить и это, не так ли?

***

      Последний час ее пятого курса закончился в тумане прощаний.       Она помнила, как обнимала своих друзей и желала им оставаться в безопасности, а Рон обещал, что она придет в Нору, как только Дамблдор сочтет, что все в порядке. Она считала, что этого никогда не случится. Директор с неохотой отпустил ее, когда все было хорошо. Но теперь, когда рядом затаился Волан-де-Морт? Шансы были близки к нулю и не существовали — слишком малы, чтобы даже рассчитывать на них.       Но в основном она вспоминала, как цеплялась за Сириуса, не желая отпускать его. Харри навязчиво повторяла в голове клятву своего крестного отца, что он приедет к ней, ее спасательный круг среди бушующего шторма, самый слабый проблеск надежды — «Да будут прокляты Темные Лорды».       Она знала, что и это обещание, скорее всего, никогда не сбудется.       Потому что, когда она стояла, дрожа от ночного тумана, на пороге дома Дурслей, а Снейп настойчиво нависал над ее плечом, все это казалось ложью. «Ты знаешь, что это так», — угрюмо прошептал голос, когда она нажала кнопку звонка. «Ничего из этого никогда не произойдет». Вместо этого она должна была быть изгнана — сослана на подневольную жизнь, пока не будет признано, что она достигла достаточного искупления, чтобы заслужить свое спасение.       Вернон Дурсль с раздражением открыл дверь, уже заявив какую-то чушь об отказе покупать их газеты или что-то еще, что они пытались продать.       Однако когда он увидел Харри Поттер, стоящую на «приветственном коврике» в позднем весеннем тумане, у него чуть не случился сердечный приступ. По общему мнению, это было не то, что он представлял себе для их расслабляющего вечера — это должна была быть ночь сбора вещей перед утренним рейсом. Вечер прошел за несколькими сериями их любимой английской мыльной оперы и ужином, разогретым в микроволновке, после чего они рано отправились спать. Племянница его жены, внезапно появившаяся из воздуха, промокшая и угрюмая, противоречила всем тщательно разработанным планам. Неожиданная заминка.       Рот мужчины непривлекательно раскрылся, когда он силился подобрать слова, дряблые щеки затряслись от усилий.       Спустя мгновение рядом с ним появилась Петуния, тонкие брови ее были сведены вместе.       И Харри не смогла удержаться от гримасы, когда выражение лица ее тети превратилось из шока в чистую ярость, ненавидящие глаза рассматривали волшебников, слоняющихся по ее идеально ухоженной лужайке перед домом. Это был взгляд, который кричал, что последствия будут позже. «Замечательно».       — Что это значит?! — шипела миссис Дурсль.       Жилистые пальцы потянулись к двери, слегка толкнув ее внутрь, чтобы ограничить обзор пастельно-розовой гостиной. Тонкошеяя женщина возвышалась над мужем, бугристые колени Петунии были сомкнуты, словно она стояла на страже порога — молчаливый отказ позволить волшебникам пройти и осквернить святость её дома.       Какофония смеха из старинного телевизора доносилась приглушенно и отдаленно — свидетельство того, что они нарушают причудливую домашнюю сцену.       Харри неловко сдвинулась с места.       — Как приятно снова видеть тебя, Петуния, — проговорил Снейп, вскинув одну бровь на ее явный дискомфорт. — В Хогвартсе произошло нарушение. Поттер возвращается досрочно.       Петуния поджала губы, проницательные глаза сузились при слове «нарушение».       Харри полуобернулась, чтобы бросить на профессора мятежный взгляд, возмущенная тем, что он обращался к ней так, словно она была нежеланным домашним животным или потерянной вещью, которую собирались вернуть. Но, с другой стороны, если Дурсли откажутся впустить ее в дом, возможно, у нее не останется другого выбора, кроме как отправиться на Гриммо? Не в характере ее тети было бы наотрез отказаться, отказать ей, шмыгнув вздернутым носом. На самом деле, это было почти чудо, что женщина до сих пор не сделала этого — или что она терпела присутствие своей племянницы в течение 15 долгих лет. «Пусть все идет своим чередом», — подумала она, ступая по бетонным ступенькам в поношенных кроссовках. Опущенный взгляд праздно проследил путь муравья, переползающего через бортик в кустарник.       — Нет-абсолютно нет! Нет, нет, нет, мы отказываемся! — Вернон наконец-то обрел способность говорить, его лицо приобрело уродливый и откровенно тревожный оттенок фиолетового. — Мы согласились поселить ее у себя на лето, которое начнется на следующей неделе, заметьте, и ни секундой дольше! Мы не потерпим, чтобы эта уродка разрушила наши планы на отпуск!       После его категорического отрицания ее лицо само собой вспыхнуло, и ее охватил смертельный стыд. Зеленые глаза не хотели подниматься от ступенек, острота была на кончике языка и так и просилась наружу. «Не надо. Ты сделаешь только хуже», — предостерег ее разум, тоненький голосок, который, казалось, всегда возникал в ней, когда она сталкивалась с темными волнами своего недовольства.       Конечно, он был прав.       В конце концов, выступление против Дурслей, в частности против ее дяди, обычно вызывало долговременные напоминания — обычно в виде цветущих пятен на коже и пустоты в желудке. Харри решила, что лучше не раскачивать лодку слишком рано, тем более что время ее общения с магглами увеличилось на неделю.       И дело было не в том, что ее лично обидел отказ так называемой «семьи» — нет, к этому она уже давно привыкла. Но больше ее задевал тот факт, что они открыто говорили совершенно незнакомым людям о том, как сильно они презирают свою приемную дочь, каким бременем она была в их жизни. То, что они так открыто выражали свое недовольство, выставляя ее личный позор на всеобщее обозрение не перед одним, а перед двумя ее профессорами. Что они подтверждают, что она, по общему мнению, была чумой и бичом. Проклятие и нелюбимая.       На пороге возникло какое-то движение, и прежде чем кто-либо успел пошевелиться, на пороге появился Безумный Глаз, его палочка была крепко зажата в руке, а магический глаз с жутким звуком жужжал.       Несмотря на свою сутулость, профессор все еще возвышался над Верноном, и от ужасного вида его покрытого шрамами лица маггл побледнел. Харри не могла припомнить, чтобы когда-либо видела его таким бледным, обычный румянец исчез с его упитанных щек, а глаза-бусинки расширились от ужаса.       — Я бы посоветовал вам, мистер Дурсль, для вашего же благополучия впустить мисс Поттер в дом, — сказал Муди.       Его обычно хрипловатый шотландский акцент начал перетекать в шикарный британский, далекий от грубой внешности, которую Харри привык ожидать от него.       В памяти всплыли образы МакГонагалл, как ее типичные чопорные интонации сменялись грубым говором в порыве гнева. Ей пришла в голову забавная мысль, что Аластор Муди был полной противоположностью этой женщине в этом отношении.       Харри посмотрела на Снейпа, гадая, вмешается ли он. Тот блаженно игнорировал все происходящее, разглядывая жимолость Петунии с поджатыми в раздумье губами. Очевидно, он был более чем доволен ничего не делать, предпочитая вместо этого отщипнуть несколько распускающихся цветков цвета слоновой кости и опустить их в стеклянный пузырек, извлеченный из его мантии. «Ну, если он не прекратит это», — с тоской подумала она, оборачиваясь назад, чтобы посмотреть, как ее дядю подчиняют, возможно, находя в этом зрелище слишком много удовольствия, слишком много удовлетворения.       — И ты должен помнить, Вернон, что мы всегда следим за тобой. — Когда Безумный Глаз отошел от маггла, он быстро подмигнул ей и ехидно усмехнулся.       Если бы Харри спросили об этом позже, она могла бы поклясться, что видела пряди песочно-каштановых волос, выглядывающих из-за его обычно светлых корней, — что морщины, покрывающие его лицо, не были такими тяжелыми и не такими, как отпечатанные на веснушчатой ​​коже Но когда он торопливо глотнул из фляжки и коричневые полосы совсем исчезли, она могла лишь приписать это видению. Иллюзия, разыгранная для ее глаз тусклым светом одинокого уличного фонаря в конце тротуара.       А потом, не успела она и глазом моргнуть, как ее ввели внутрь.       Протиснувшись мимо дрожащего дяди и оцепеневшей тети, она ошарашено оглянулась через плечо, чтобы успеть увидеть, как два волшебника удаляются от Тисовой улицы.       Харри на секунду замерла, застыв в узком фойе: страстное желание, жажда, тоска грызла грудь. Как сильно ей хотелось кричать в ночи, чтобы они вернулись, забрали ее с собой — не оставляли ее одну среди магглов. Не держать ее вдали от магии, от друзей. От мира, который она полюбила больше всего на свете. Но она решила, что это бессмысленно — пара уже ушла, их тела растаяли, став единым целым с надвигающимся туманом.       С досадой закрыв входную дверь, девушка бесстрастно наблюдала за тем, как ее родственники, все еще не оправившись от угроз, зашагали по коридору.

***

      Моргнув и взволнованно вздохнув, Харри принялась за непосильную задачу — затащить свой багаж по крутой лестнице и снова сдаться на милость Дурслей. Распахнув дверь в свободную спальню и критически отметив, что к спартанскому помещению не прикасались с тех пор, как она уехала прошлой осенью, она сделала пометку сделать уборку позже.       На мебели лежала пыль, воздух был затхлым, а постельное белье на кровати не заправлено. Скоро мне исполнится семнадцать, и тогда кровная защита будет снята. «Мне никогда не придется возвращаться сюда», — с обидой подумала она, пытаясь найти свет в своей ситуации, яркое пятно, которое могло бы сделать это лето хоть немного более терпимым.       Грубо запихнув чемоданы в комнату и отметив, сколько места они занимают на полу, Харри не в первый раз почувствовала, что отчаянно мечтает о своей спальни. Это была удручающая мысль, и она поняла, что только вчера вечером лежала в своей кровати в общежитии.       Но сейчас?       Теперь она снова оказалась в своем личном аду.       Она изо всех сил пыталась обойти груду разбросанного багажа, чтобы открыть окно — железные прутья все еще крепко держались на подоконнике — когда что-то заставило ее остановиться. Возникло странное ощущение, что воздух позади нее сдвинулся, что было невозможно, учитывая, насколько удушливым и застойным он был без проветривания. По собственной воле ее пульс участился, в груди заколотилось, и она почувствовала, как в глубине ее костей зарождается трепет — магия.       — Еще немного, Харри. Потерпи.       Ее тело напряглось, в ядре возникло напряжение, когда пара губ прикоснулась к раковине ее уха — они имитировали фантомные слова. Руки настойчиво сжали ее плечи, оседая и придавая им твердую тяжесть. Изумрудные глаза расширились в недоумении от знакомого голоса, от древесного аромата и акцента, и она застыла на месте от иррационального страха, что ему удалось проскользнуть мимо охраны.       Когда ее встретила пустота, а демон не дышал ей в затылок и не требовал больше ее крови, пока не насытится, Харри едва не упала от облегчения. «Ну, а чего ты ожидала? Ты почти не спала, и твой бедный разум, вероятно, истощен». Это снова был внутренний монолог, подозрительно похожий на голос Гермионы.       Плача, тонкие руки поднялись, чтобы вытереть лицо, пытаясь прислушаться к этим доводам, чтобы успокоиться — в конце концов, известно, что недостаток сна вызывает галлюцинации, и, учитывая то, что произошло ранее этим вечером, не должно быть сюрпризом, что она услышала его голос. «Мерлин, я в полном беспорядке».       Опустившись на матрас, скрипнув пружины под неожиданным весом, она настороженно следила за дверью спальни, пока ее сердцебиение, наконец, не установился в более комфортном ритме. «Конечно, его здесь нет. В этом весь смысл этой дурацкой кровной защиты. Честное слово, Харри».       Тяга ко сну становилась все настойчивее, ее трудно было игнорировать, когда она, наконец, получила возможность сесть — чтобы побыть в тишине. Не в силах подавить зевок, девушка рухнула на единственную подушку, набивка которой давно сплющилась и скукожилась, смирившись с тем, что утром она примет душ.       Однако в дремоте она не заметила, как в разбитом ручном зеркале на столе мелькнула пара багровых глаз.

***

      За сотни миль отсюда, на другом конце Британии, в кабинете, освещенном свечами, сидел призрак человека. Пляшущие тени и потрескивающий огонь были его спутниками — в комнате царила зловещая атмосфера, подобающая ее хозяину.       На дубовом письменном столе симметрично выстроились в ряд несколько необычных на вид предметов. При первом взгляде на них можно было принять их за семейные реликвии — сентиментальные вещицы из давно минувших эпох.       Золотое кольцо с резным черным бриллиантом в центре, странный символ, выгравированный в сердцевине драгоценного камня.       Медальон, инкрустированный внушительным количеством изумрудов, в форме извивающейся змеи за граненым хрустальным куполом.       Кубок, сверкающий полированным золотом, с оттиском барсука, выгравированным на металле.       Серебряное украшение для волос тонкой работы, внешние края которого имитировали крылья птицы, а в середину был вставлен сапфир.       Багровые глаза навязчиво сканировали ряд, чувство голода, непоколебимой жадности было постоянным мотивом всякий раз, когда он смотрел на них. Это был неполный набор: один был уничтожен в его отсутствие, а другой, не зная о его существовании, насильно скрывали от него — не то чтобы это имело значение.       Скоро он это исправит.       Волан-де-Морт взял кольцо, крутя и вертя его между ловкими пальцами, размышляя над своим нынешним положением.       Его недавно найденный крестраж оказался довольно сложной задачей. Непреодолимой проблемой. Во-первых, она была его «пророческим» врагом, его предполагаемой гибелью и объектом его гнева на протяжении многих лет. Несомненно, девушке было бы трудно простить ему эту обиду — и Мерлин знал только, что у нее была отвратительная привычка выводить его из себя. И хотя он, как правило, не признавал своих недостатков, он прекрасно понимал, что он сам не отличалсь терпением и снисходительностью.       С другой стороны, она была человеком — противоречие в самом ее существовании. Она не была неодушевленной, как другие сосуды, в которых хранилась его душа. Она была живой. Дышала. Дерзкая девчонка с собственными мыслями и магией.       В его голове промелькнули воспоминания о Харри — то, как она двигалась на кладбище, вызов в ее глазах, когда он появился в лазарете. Потрясение от ее магии, что ее подпись, очень близкая к его.              Да, она была загадкой, которую он не мог разгадать, странностью, которой по законам природы не должно было произойти.       Сколько в ней было его, а сколько — ее собственной?       Где начиналась его душа и заканчивалась ее?       Затем в поле зрения снова появился затемненный вид медальона, поражая своей ясностью, когда он ухватился за него.       Материальные сосуды, хотя иногда и отвечали ему, не были похожи на нее. У них не было своего постоянного потока мыслей или бесконечно ярких всплесков эмоций — тех отвлекающих вспышек на краю его сознания, которые иногда заставали его врасплох своей интенсивностью.       «Она, конечно, громкая штучка», — подумал он, ощущая ее прежний гнев и страх так же ясно, как если бы они были его собственными.       Даже сейчас, когда он осторожно протягивал руку через их связь, он чувствовал ее неровное сердцебиение как второй пульс — ее беспокойные мысли, крутящиеся вокруг его собственных, как она ворочается в своей постели и плохо себя чувствует. Казалось, что ей снится кошмар, и в животе у него защемило от желания пойти к ней. Убедиться в ее безопасности, удостовериться, что это всего лишь сон и ничего больше.       Это был проклятый инстинкт, который, как он надеялся, ослабнет, когда они окажутся в непосредственной близости друг от друга.       Он крепче сжал кольцо и потянулся к бокалу с янтарной жидкостью. «Ей придется выучить окклюменцию ради нас обоих».       Сделав небольшой глоток, едва ощущая жжение в горле, алые глаза обратились к огню. Мерцающие угли на дне напомнили ему о ее волосах и о том, какими яркими они были при свете луны.       И чем больше он размышлял об этом, тем больше понимал, что испытывает эстетическое влечение к девушке.       Покрутив в руках бокал в задумчивости, он вызвал ее в своем воображении. Бледная кожа и лицо в форме сердца. Высокие скулы, тонкая, но достаточно стройная фигура. Ее рыжие волосы приятного оттенка, слишком насыщенного цвета, губы румяного оттенка, который подходил к ее цвету лица. А ее глаза — этот убийственный зеленый цвет, выдававший ее не совсем человеческую природу, их яркость была такой же неестественной, как и его собственные.       Волан-де-Морт выпил последние капли виски из бокала, не находя ничего постыдного в такой ее оценке. Он всегда жаждал красивых вещей, о чем свидетельствует то, что он выбрал в качестве вместилищ для своей души, и она не была исключением. Его глаза потемнели при мысли о том, как она будет выглядеть, когда вырастет, и он был слишком доволен своей душой, что выбрал кого-то, кто был бы наравне с ним. Каким-то образом он уже мог представить ее рядом с собой, светлую там, где он был темным, как достойный контраст, стоящий на его стороне.       Ну, во всяком случае, его прежнего себя.       Он поставил хрустальный стаканчик на стол и надел кольцо на палец. Это было неважно — он и так скоро вернет себе прежнюю форму.       Тонкие губы сжались в линию при мысли о стоящей перед ним задаче — невыполнимой, непосильной задаче, на выполнение которой у него будет всего одно лето. Но ему было жизненно необходимо вернуть свой прежний облик — не только для того, чтобы склонить ее на свою сторону, но и для его будущих планов. Это была ошибка с его стороны, неверный ход ритуала, который привел к тому, что он вышел из котла в таком виде. И как бы он ни заботился о своем внешнем виде, оставаясь монстром среди смертных, ей никогда не будет комфортно рядом с ним. Если он и дальше будет больше похож на змею, чем на человека. В конце концов, как бы она ни пыталась отрицать это, её реакция при виде очарования Тома Риддла была достаточно красноречива — её привлекала та притягательность, которой обладал его юный образ.       Дверь внезапно со скрипом открылась.       Отвлекая его от размышлений, проскользнул его фамильяр, приподняв плоскую треугольную голову и с любопытством поцокав языком.       — О чем ты думаешь? — спросила она, пробираясь по спинке его кресла.       Он потянулся назад, чтобы рассеянно погладить ее гладкую чешую, и шипение парселтонга стали для него второй натурой. — Нам еще многое предстоит сделать, моя дорогая.       Он взмахнул рукой, и крестражи, выстроенные вдоль стола, зависли в воздухе, а затем исчезли. — Идем, Нагини. Нужно подготовиться к ночи.