Влечение

      Время тянулось медленно, томительное от удушающей влажности материкового лета, и по мере приближения четвертой недели каникул Харри задавалась вопросом, закончится ли они когда-нибудь.       В данный момент девушка растянулась на лужайке заднего двора, где трава была потускневшей от новой поросли, скошенной несколько дней назад, и укрылась в слабеющей тени одинокого клена. У нее вошло в привычку искать убежища на свежем воздухе, когда ее мысли были тяжелыми, тревожными. Под убаюкивающий стрекот цикад на переднем плане, Девочка-Которая-Выжила, размышляла о запутанном беспорядке, которым было ее существование.       Во всех смыслах этого слова ее каникулы были спокойными. И хотя это должно было успокоить ее, дать столь необходимый отдых от хаоса волшебного мира, эффект оказался прямо противоположным. Не было никаких новостей. Ни писем от друзей, ни визитов от Сириуса.       Просто тишина.       Казалось, что все решили полностью отрезать ее от мира, иррациональная часть души гадала, беспокоясь, не сделала ли она что-то, что расстроило их, не надоели ли им наконец ее выходки и не готовы ли они отбросить ее в сторону. Эта мысль теснилась внутри нее, настойчиво закрадываясь в сердце, пока не стала единственным, на чем она могла сосредоточиться. Харри навязчиво прокручивала в памяти свои последние встречи с ними, отчаянно пытаясь найти хоть какие-то признаки того, что их приверженность общению и дружбе ослабевает. Но как она ни старалась, она не могла найти ни одного.       На самом деле, они, как всегда, тепло обнимались при расставании, даже сидели с ней во время ее плохого настроения, чтобы заверить ее, что ее по-прежнему ждут в Норе. Не было никакой причины для их молчания, для того, чтобы вот так игнорировать ее.       Подняв с земли тяжелую руку, она провела ею по глазам: влага, собравшаяся на низкой спине майки, вызывала неприятное ощущение.       К ее горькому разочарованию, снаружи оказалось прохладнее, чем внутри. Дурсли упорно отказывались включать кондиционер, когда их не было дома, и ей не хотелось проверять, есть ли доля правды в утверждении Вернона, что он узнает, если она к нему прикоснется. «Но, по крайней мере, они ушли». В этой маленькой победе было какое-то утешение. С тех пор как Грозный Глаз угрожал им, магглы, к счастью, чаще всего отсутствовали на Тисовой улице.       В настоящее время они уехали на курорт где-то в Мексике, неохотно оставив дом на попечение племянницы еще на неделю или около того.       Тяжело застонав, Харри заставила себя сесть, понимая, что ей следует использовать свободное время с пользой, пока оно у нее есть. К тому же, когда ее старые добрые тетя и дядя уехали, а их проницательные взгляды остались вдали, это был прекрасный шанс начать изучение материала на следующий год.       Пусть она и не любила учиться и читать так, как Гермиона, но даже она могла оценить продуктивность, когда нечем заняться — а свободного времени в последнее время у нее было в избытке. Вернона было слишком легко обнаружить и, где он хранит ключ от запертого шкафа, в котором лежала ее палочка и школьные принадлежности — эта мера предосторожности была принята с их стороны с тех пор, как она случайно надула Мардж на третьем курсе. Конечно, прятание палочки не помешало бы ей получить доступ к своим способностям — но объяснение разницы между «случайной» и «целенаправленной» магией прошло мимо их сознания. Их твердая позиция заключалась в том, что любое и всякое использование ее было изначально неправильным.       Она рассеянно напевала какую-то беззвучную песенку, листая учебник, лежащий у нее на коленях.       — Экс-пул-со, — пробормотала Харри, сканируя глазами страницу, внимательно изучая диаграмму и решительно игнорируя раздел, где заклинание было обозначено как проклятие. — Не кажется слишком сложным.       Дотянувшись до своей палочки, девушка сделала движения запястьем, воздерживаясь от произнесения заклинания вслух. «Пока я не занимаюсь магией, Министерство не сможет пожаловаться». Признаться, эта мысль внушала изрядную долю цинизма и горечи — почему она должна была быть ограничена в использовании своих способностей на целое лето? Игнорировать свое право по рождению? Но, конечно, в глубине души она понимала, что в этом есть смысл — в конце концов, если использовать магию в Норе, это было бы нормально. А вот здесь это может вызвать сердечный приступ у некоторых более религиозных и консервативных соседей ее тети. «И разве это не было бы замечательно», — фыркнула Харри, вспоминая, как Министерство хотело исключить ее за то, что она надула Мардж горячим воздухом — она с содроганием подумала, что бы случилось, если бы она, окольными путями, стала причиной смерти маггла.       — Вероятно, Азкабан, — прозвучал тоненький голосок, но это мало помогло ей успокоить нервы.       Пытаясь прогнать мрачные мысли, Харри вернула свое внимание к учебнику.       Прошло несколько мгновений, прежде чем к жужжанию цикад присоединился разочарованный стон. Движение запястья было не таким плавным, как ей хотелось бы, распределение веса было совершенно неправильным. Взглянув на палочку, она почувствовала обиду и тоску в груди и бросила ее на траву. Ее оригинальная палочка была утеряна на кладбище, оброненная во время попытки освободиться от статуи, и с тех пор она пыталась обойтись заменой.       «Но это все не то». Харри нахмурилась, критически оглядывая темное дерево, невинно покоившееся в куче одуванчиков.       Она была слишком легкой, а ручка не так четко выражена и не так удобно лежит в руке — и в лучшие времена она слушалась только наполовину. Олливандер с трудом нашел ей подходящую пару — орех, 10 дюймов, сердцевина из сердечной жилы дракона. И все же, даже благодаря мастерству мастера, она чувствовала пустоту в руках. Незавершенность — как будто это была обычная палочка и ничего больше. Он предупреждал, что так и должно быть, утверждая, что ее связь с палочкой из остролиста была беспрецедентной — настоящее близнецовое пламя, — с жалостливым видом заявил Олливандер.       Но такая палочка была утрачена — и теперь она расплачивается за это.       Изумрудные глаза поднялись к проплывающему облаку, рассеянно пытаясь вычленить форму из его размытых, неопределенных краев. Оно было единственным в поле зрения — одиноким в бесконечном море ярко-синего цвета. Не в силах помочь себе, все мысли были поглощены размышлениями о том, куда делась ее настоящая палочка — подобрал ли ее кто-то после ее бегства или она осталась гнить среди осыпающихся надгробий.       Она не знала, на что надеялась.

***

      Судьба, бесспорно, штука переменчивая и, в зависимости от того, кого вы спросите, обладает довольно интересным или больным чувством юмора.       Так случилось, что палочка, о которой идет речь, попала во владения некоего Темного Лорда, будучи подобранной на кладбище несколько месяцев назад.       Это было физическое напоминание, гарантия того, что девушка когда-то была в его руках. Он полагал, что в конце концов она придет за ней, почувствует ее отсутствие как пустоту и будет томиться желанием вернуть ее. И когда его маленький крестраж наконец появится вновь, Волан-де-Морт не собирался отказываться от нее, позволять ей снова ускользнуть от него.       В конце концов, рядом с ним она была в безопасности.       В безопасности там, где он мог наблюдать за ней, защищать её, гарантировать, что никакая беда не постигнет её — она была слишком ценна, чтобы быть брошенной на произвол судьбы в мире, который так стремился уничтожить и растереть её в пыль.       Слишком драгоценна и слишком редка для такого печального конца.       Багровые глаза бегали по полированному темному дереву, впитывая каждую деталь, каждую выемку, каждый рисунок. Удлиненные руки с изящными пальцами, больше подходящими для аристократической жизни, в которой больше баловали и меньше трудились, любовно перебирали рукоятку — боготворимое прикосновение. Это было ее, он знал это без сомнения. Не только потому, что она уронила его, но и потому, что он мог это почувствовать. Трепет магии, ее подпись, так похожая на его собственную, необузданную и существующую в виде ярких пятен в его сознании. Он чувствовал себя как старый друг в его руках, приветствующий его, как будто он был его давно потерянным компаньоном — горько-сладкое воссоединение.       И разве это не сюрприз?       На змеином лице появилось откровение, безгубый рот расплылся в хищной улыбке. «Палочка близнец для моей собственной — ядро феникса». Он почти смеялся над абсурдностью этого — над тем, как судьба действительно создала ее по его образу и подобию. Мало того, что она вместила его душу, о нет. Помимо души и магии, у них должны были быть общие ядра в палочке. Она действительно, бесспорно, неопровержимо принадлежала ему во всех смыслах. В голове у него промелькнула праздная мысль: сколько в этой девушке было его, а сколько — ее собственной.       Его размышления прервал жалобный стон, и он нехотя перевел взгляд на тело, лежащее у его ног.       В какой-то момент мужчина прикусил язык, находясь под Круциатусом, и пена, вытекающая изо рта, окрасилась в блестящий алый оттенок.       — Ах, Скримджер. Должен признаться, я растерялся. Я даже забыл, что ты здесь, — сказал Волан-де-Морт с некоторой долей веселья.       Он поднялся с резного трона, палочка Харри все еще была зажата в его руке.       Переступив через лужу желчи, Темный Лорд с отстраненным интересом оценил плачевное состояние министра. Сквозные рваные раны свободно кровоточили и заливали его торс реками, окровавленные ногти стерлись до обрубков, рваных и зазубренных, так как в поисках облегчения он царапал когтями собственную кожу и мраморный пол. Волан-де-Морт презрительно усмехнулся: позвоночник мужчины был слаб, а разум разрушен — как быстро он поддался пыткам, отказался от своей власти после десяти минут воздействия проклятия. - Жалкий.       В основном, в гостиной царила тишина — тягостная тишина, которую время от времени нарушали спорадические стоны. Давно утратив способность кричать или формулировать связные предложения, только приглушенные вздохи Скримджера передавали боль, которую он испытывал.       Волан-де-Морт навис над министром, выставив босую ногу, чтобы заставить его повернуть голову в его сторону. Искаженное чувство триумфа расцвело в его груди, когда он увидел, как померк свет в глазах волшебника.       В насмешку над сочувствием Темный Лорд прищелкнул языком.       — Какой позор, Руфус, продержаться на посту всего один срок.       Тишину тронного зала внезапно нарушил взрыв безумного смеха, и Волан-де-Морт поднял голову, чтобы взглянуть на растрепанную Беллатрикс — похоже, он и думать забыл о присутствии ведьмы.       За две недели до этого женщина все еще гнила в Азкабане — упущение, которое он поспешил исправить. Свобода за столь короткое время сотворила с ней чудеса, годы запустения легко сошли на нет после регулярных ванн и нормального питания. Ее фигура, когда-то граничившая со скелетом, начала, наконец, наполняться, а изгибы вновь обрели стройность. Но что ему больше всего нравилось в верной Белле, что привлекло его все эти годы, когда она просилась в его ряды, так это ее угольные глаза — то, как они сияли от восхищения, когда смотрели на него, или извращенный восторг, который оживлял их, когда она совершала Непростительное.       Именно этот взгляд, сверкавший в них сейчас, доставлял ему такое удовольствие — то самое извращенное веселье, которое многие быстро называли «безумием».       Ведьма подняла свою палочку, такая же извращенная, как и она сама, возбуждение темной магии струилось по ее венам, побуждая ее гнаться за следующим высшим, чтобы пережить еще одну волну и поддаться после 15 долгих лет отказа.       Он протянул руку, приказывая ей остановиться.       — Достаточно, Белла. Я не могу больше отказывать Нагини в еде.       Она хныкнула, то ли от того, что ей отказали, то ли от того, что ее отчитали, а может быть, и от того, и от другого.       Совершенно жалкий звук.       Багровые глаза скользнули по ней, отметив дрожь в плечах, дрожание нижней губы — казалось, что она вот-вот запротестует, хотя он знал, что она никогда не осмелится. Но он, конечно, понимал. Трудно было вернуться с края после свободного падения, после того, как испытал тот всепоглощающий кайф от применения такой магии.       Увидев, что ее палочка все еще поднята, взгляд сузился — молчаливое предупреждение о том, что ее ждет, если она не подчинится и не уступит приказу.       Моргание, затем два. Извиняющийся шок исказил выражение ее лица, когда она поспешно наклонила голову и отступила на несколько шагов назад.       Волан-де-Морт уже собирался призвать свою собственную палочку, чтобы покончить с жизнью министра, избавиться от первого препятствия на пути к своей конечной цели, когда ему в голову пришла развратная мысль — настойчивая тоска, обостряющееся желание. Навязчивое желание.       Он опустил взгляд на палочку остролиста, все еще лежавшую у него на ладони, алые глаза потемнели в раздумье. Какой невинной она была, какой незапятнанной чувствовала себя в его руках. Никогда прежде она не знала темной магии и не была испорчена так, как он хотел сделать с ней. Воистину, это было извращением — держать в руках нечто столь чистое, зная, какую власть он имеет над ее судьбой. Большинство волшебников сочли бы использование чужой палочки таким образом проклятием, а не просто оскорблением — но если она принадлежала ему, то не принадлежал ли и остролист? Искра неугасающего любопытства, что-то запело в его груди, чтобы выяснить это.       Медленно подняв палочку, он направил ее на подергивающееся тело Скримджера — чувство удовлетворения зародилось в его груди от того, как палочка начала гудеть.       — Авада Кедавра, — прозвучало тихое заклинание.       Он не удивился, почувствовав некоторое сопротивление приказу.       Но по мере того, как Темный Лорд вводил в палочку свою волю, свое намерение, свою магию, он чувствовал, как первоначальное сопротивление начинает ослабевать, борьба утихает.       Из кончика палочки хлынул яркий зеленый свет, заливая комнату ослепительным сиянием, и Министр магии в последний раз зажмурился.       А затем все стихло.       Вакуум тишины наполнился лишь его тяжелым, неглубоким дыханием, а красные глаза расширились от только что совершенного им подвига. Её палочка слушала его, тепло, исходящее от неё, служило физическим напоминанием о том, что она не отвергла его, не оттолкнула.       Все его внимание было приковано к горячему остролисту, который он держал в колыбели длинных пальцев, — краткая вспышка удивления и триумфа.       Он позволил себе лишь мгновение спокойного размышления, прежде чем собраться с мыслями. Волан-де-Морт постарался придать себе нейтральное выражение — тщательно скрытую маску.       — Нагини, твоя еда ждет тебя, — раздалось его сиплое шипение на общем языке.       Бесстрастно наблюдая за тем, как змея разевает пасть, чтобы начать процесс поглощения человека, он тщетно пытался успокоить учащенное биение своего сердца. Последствий того, что палочка повиновалась ему, было слишком много, слишком много, чтобы их игнорировать. «Подумай об этом позже», — напутствовал его далекий голос, и он был прав.       Вернув палочку крестража в рукав мантии, он наклонил голову в сторону Беллатрикс.       — Идем, Белла. — Широкие, величественные двери сами собой распахнулись, когда он подошел к ним. — Мы должны установить новый мировой порядок.

***

      Солнце уже начало опускаться за горизонт, а на заднем дворе дома 4 Тисовой улицы все еще сидела рыжеволосая девочка.       Ее попытки учиться были тщетны. В запястье не было такого щелчка, как ей хотелось бы, не хватало плавности — и в этом была виновата палочка. По мере нарастания разочарования, бурлящего раздражения в животе, ее движения становились все более неустойчивыми, агрессивными.       Магия защитно потрескивала на ее коже в ответ на ее гнев — крик раздражения вырвался из ее горла. Харри швырнула деревянную палочку в любимую клумбу Петунии, ее рыжеватые волосы растрепались и выбились из наспех сделанного пучка. И хотя она логически понимала, что палочка не виновата, что ее раздражение вызвано чем-то гораздо большим, чем просто неумение копировать движения картинки, ей было все равно.       Швырять палочку было так приятно, это был физический выход для ее гнева.       — Поттер, так нельзя обращаться с палочкой, — раздался сзади строгий голос.       Харри крутанулась на месте, желая сказать тому, кто это был, чтобы он отвалил, когда изумрудная мантия и остроконечная шляпа привлекли ее внимание.       — Профессор МакГонагалл! Простите, я просто… подождите, что вы здесь делаете?       Она подбежала к старшей ведьме, которая сейчас стояла на террасе и с едва скрываемым ужасом разглядывала пастельно-розовые кресла на лужайке. Харри потянулась, чтобы снять завязку с волос, и вьющиеся пряди упали ей на плечи в беспорядке.       — Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Или поесть? — спросила Харри, радуясь, что у нее есть хоть какая-то компания из волшебного мира — наконец-то есть с кем поговорить, а не с ее родственниками с кислым лицом или с ней самой.       — Нет. Нет, дорогая, все в порядке. Я просто сочла нужным проведать вас, учитывая… — МакГонагалл остановила себя, поджав губы.       Сердце Гарри упало. Радость от встречи с любимым учителем рассеялась, а в животе образовался узел. Она провела достаточно времени рядом с пожилой женщиной, чтобы знать, что в этом мире было очень мало вещей, которые могли бы вызвать такую реакцию — заставить страх плясать в этих обычно ярких глазах.       — Профессор? Что случилось?       МакГонагалл положила руку на плечо девушки, заставив ее ободряюще улыбнуться, хотя ее глаза были мутными от тревожных мыслей.       От Гарри не ускользнуло, что рука, внезапно ставшая хрупкой от возраста, дрожит.       — Все меняется, — медленно произнесла МакГонагалл, надвигая на нос полумесячные очки. — Но все будет хорошо, вот увидите.       Профессор замолчала, выражение ее лица стало мрачным, как будто она была полна решимости ничего не упустить.       Харри попыталась расшифровать слова, чтобы найти скрытый смысл, раздражение от того, что ее снова держат в неведении, вернулось с новой силой. Что-то явно беспокоило пожилую женщину, и в ее голове проносились миллионы сценариев, каждый из которых был хуже предыдущего.       — Профессор… — прервала ее МакГонагалл, резко притянув к себе в крепкие объятия.       — Она никогда не обнимает меня, — подумала девушка, нерешительно обхватывая тонкую фигуру в ответ. Хотя это и было странно, Харри не могла сказать, что она полностью против этого. Сглотнув комок в горле, она позволила себе на мгновение предаться утешению, ободряющему контакту, положив голову на костлявое плечо.       — Все будет хорошо, дорогая. Вот увидишь, — пробормотал профессор трансфигурации в спутанные рыжие волосы. — Все будет хорошо.

***

      Темный Лорд стоял в центре прихожей перед кабинетом, рассеянно взмахнул рукой, бра на стене разгорелись, и их теплое свечение боролось с тенями, пытаясь побороть тьму. У его ног на грязном полу пеплом был нарисован треугольник, в вершинах которого покоились три крестража: кубок, диадема и кольцо.       Харри наконец-то легла спать, и постоянный гул в глубине его сознания, в котором он узнал ее, наконец-то затих. Весь его день прошел в ожидании, когда она уснет, когда прекратится бесконечная болтовня и эти ноющие всплески эмоций. В конце концов, чтобы все получилось, было крайне важно не отвлекаться — особенно на то, что так умело делал его маленький человеческий крестраж.       В слабом свете малиновые глаза блестели от опасения, возбуждения и скрытого страха. Нагини, его верная, вечно присутствующая рядом подруга, свернулась калачиком в углу комнаты, достаточно далеко, чтобы быть в безопасности, если что-то пойдет не так.       — Массттер. — Ее треугольная голова приподнялась, а раздвоенный язык нервно понюхал воздух. — Можешь ли ты это сделать? Ты так долго ждал, чтобы иметь семь. Зачем уничтожать три из них?       Темный Лорд сбросил мантию, и жидкий материал собрался в лужу у его ног — холодный воздух почти не ощущался, оранжевый свет костра рисовал узоры на бледной коже.       Он с грацией двинулся к центру треугольника, сила обволакила тело, слишком высокое и слишком текучее, чтобы быть человеком. Тисовую палочку он держал в руке, заклинание было готово на его языке. — Дела идут неважно, дорогая. — Волан-де-Морт осмотрел свою скелетную руку: бледные вены были слишком тонкие и находились близко к коже. Это было ужасающее зрелище, вид монстра, возрожденного, но все еще лишенного плоти, сухожилий — проклятая форма.       — С момента моего возрождения. Мои силы ослабли, также как и мой контроль над ними. — При этом он бросил взгляд на лежащие на земле крестражи. — Он был разочарован. — Это единственный способ вернуть себе былую славу.       И даже сейчас он мог вспомнить, как Харри смотрела на него, когда он предстал перед ней в образе Тома Риддла — желание, интерес. Да, его прежняя форма привлекала ее гораздо больше, чем нынешняя, а как говорят магглы? — Легче ловить мух медом, чем уксусом, — промелькнула мысль, но разум был решителен. Если она желала Тома Риддла, то она получит его — в конце концов, будет легче контролировать ее, подчинить себе, заставить оставаться на его стороне, если он будет выглядеть принцем, а не злодеем.       Волан-де-Морт протянул руку, кончик костяно-белой палочки плотно прижался к ладони. — Диффиндо.       Вдоль начерченной им линии расцвели красные цветы, рубиново-красные капли, завораживающе ловившие свет.       Из угла донеслось шипение Нагини: в воздухе витал металлический и сладковатый запах крови, выражавший ее недовольство тем, что она не согласна с этим планом.       Не обращая внимания на привычную обстановку, босые ноги понесли его к кубку, сырость земли между пальцами не причиняла дискомфорта. Еще одно свидетельство утраченной человечности — он больше не чувствовал холода, нервные окончания, передававшие ощущения на его кожу, были истерты и разрушены.       Он провел окровавленной ладонью по чаше, и три капли его жизненной силы окрасили золотую поверхность.       — Ego antiquum spirituum invocabitis, — произнес он нараспев, голос был сильным и чистым.       Чаша начала вибрировать в ответ на произнесенные слова, от ее поверхности исходило тепло, а рубиновые капли начали шипеть. Удовлетворение согрело его, и он перешел к диадеме, следя глазами за струйкой крови, потускневшей на серебре.       — Ad exaudi preces meas.       Как и кубок, диадема начала дрожать, свободно висящий сапфир громко звенел о металлическую оправу.       Волан-де-Морт остановился только на кольце Гонтов — его эмоции боролись против уничтожения именно этого кольца. Оно символизировало его величайшую месть в жизни, наследие, насильно удерживаемое от него, которое он присвоил себе, разобрал на части и переделал по своему образу и подобию. В кольце были призраки его жалкой семьи, тех, кто отверг его — тех, кто оставил его гнить в маггловском приюте с пустотой в животе и тьмой в сердце. Абсолютная власть, доказательство его господства над теми, кто причинил ему зло. Возвыситься над ними — превратить их тела в пепел в земле под его ногами.       Нет, это было к лучшему.       Для завершения ритуала ему нужен был еще один, и он не смел использовать Нагини или рисковать повредить медальон — в конце концов, кулон был доказательством его притязаний на происхождение от Салазара. К тому же, с кольцом было связана большая магии, которая, как он полагал, могла выдержать церемонию.       Глаза сузились, пальцы сжались в кулак с большей силой, чем это было необходимо.       Кровь текла свободнее, чем прежде.       — Praebueris potentiam tuam, — нараспев произнес он, спокойно наблюдая, как кровь, покрывающая кольцо, начала шипеть, пузыриться и прыгать.       Когда он вернулся к центру треугольника, от крестражей исходило невыносимое тепло — пар заполнил подземную камеру, в тот момент, когда обжигающее тепло смешалось с охлаждающей влажностью. Темный Лорд провел кровоточащей ладонью по обнаженной груди — длинный мазок теплой липкой жидкости.       И вот он стоял, окрашенный светом и тенью от долгого пламени, алый цвет размазался по его телу, как боевая раскраска — Дьявол, бродящий по смертному миру.       Мгновенная пауза, едкий запах горящей крови и шипение артефактов — свидетельство тому. — Dona mihi quod peto unica.       В унисон вибрирующие крестражи резко затихли. Отсутствие хаоса казалось неправильным.       Настораживающим.       Волан-де-Морт посмотрел на Нагини, не зная, что будет дальше и чего ожидать. Очень немногие волшебники действительно пытались поглотить свои крестражи после их создания, большинство текстов не помогали в этом вопросе — и, если быть честным, в данный момент он в основном действовал наобум.       Молчание.       Ожидание.       А потом всё вокруг загорелось.       Из сосудов крестражей вырвались раскалённые добела шары, распространяясь в поисках нитей ползучего света. Они сплелись с Темным Лордом в тончайшую паутину, нити распространились по его груди, рукам, плечам, их прикосновение было невыносимо в силу их лихорадочной температуры.       Согнутые колени наконец-то подкосились, из горла вырвался крик: он почувствовал, что его нестерпимо жжет — словно каждый нерв был изранен, исцарапан, поднесен к открытому огню.       В его жилах текла расплавленная кровь, сердце билось в бешеном темпе, зубы болели от натиска. Его зрение затуманилось, опасно потемнело на периферии, когда он беспомощно искал Нагини. Змея извивалась и корчилась от, казалось, огромной боли — при виде этого зрелища его охватил страх. Очевидно, страдал не только он — и ему пришла в голову мысль, едва уловимая, что Харри, вероятно, тоже испытывает эти муки.       Секунды казались бесконечными, минуты перетекали в часы, а жжение никак не утихало — он дышал с одышкой, задыхаясь от нехватки воздуха.       Моргнув сквозь очередную волну боли, мучений, он бросил взгляд на свой торс. Из тех мест, где нити впились своими колючками в кожу, обильно сочилась кровь, и его одолевала смутная мысль, что они питаются его жизненной силой — что они используют ее для подпитки интенсивности жара, охватывающего его тело.       Пальцы скребли землю под ним, грязь нащупывалась под ногтями. Что-то побуждало его упасть в обморок, поддаться, но он отказывался сдаваться. Он провел 15 лет, не чувствуя ничего, и решил, что должен радоваться тому, что вообще способен воспринимать свои нынешние страдания — что он достаточно разумен, чтобы полностью принять их.       Зубы скрежетали, сжимаясь, чтобы подавить очередной крик.       Словно почувствовав его решимость, что он не будет первым, кто сломается, рассыплется, нити неожиданно ослабили свой жгучий контакт.       Радостное облегчение, которое, как он думал, никогда не наступит.       Его тело рухнуло на землю, дрожащие руки не выдержали его веса ни на секунду. От пережитого испытания его мышцы сотрясала дрожь, он пытался вернуть ясность зрения, найти в себе силы двигаться.       Мгновение тишины.       А затем второе.       Волан-де-Морт наконец перекатился на спину.       Борясь с изнеможением и притупляющейся болью в конечностях, он поднял голову и оскалился: рваные раны покрывали всю его грудь, спереди влажно блестел алый цвет. И впервые с момента своего возрождения он почувствовал себя истощенным.       Он был не человеком, а духом и вечно ждал малейшего порыва ветра, который унесет его.       — Нагини. — Его горло воспалилось и саднило от крика, края сознания все еще были размыты.       Воспользовавшись их связью, он почувствовал облегчение — малейшую передышку от толчков, прокатившихся по его сухожилиям. «Наша связь не была разрушена.» Он был доволен тем, что у него остался хотя бы один крестраж.       И… ах. Вот он.       Его особенный.       Его подвиг, доказывающий, что он выше обычного сброда, живое доказательство величия его магии, его мастерства. В конце концов, многие ли могут похвастаться тем, что превратили человека, пусть и ведьму, в сосуд для своей души? «Она тоже это почувствовала», — подумал он, когда его опасения подтвердились: ее собственная боль, ее страдания были вторыми после его собственных. «Нагини. Медальон. Девушка», — мысленно перечислял он свои нынешние связи с бессмертием, довольный тем, что им удалось пережить ритуал в целости и сохранности.       Лежа в грязи, с подрагивающими пальцами, свидетельствующими о возвращении сил, Темный Лорд наконец поднял туловище от земли.       Поморщившись — его магическое ядро еще не остыло, — Темный Лорд взмахнул рукой и создал зеркало.       Легкий блеск пота покрывал его обнаженное тело, притягивая пляшущие языки пламени и создавая впечатление, будто в его кожу вкраплены бриллианты. В отражении, хотя и измученном, с глазами, сверкающими безмерным удовлетворением, сияло лицо его молодости.       Те же высокие скулы, аристократический нос, четкая линия челюсти. Шелковистые темные волосы, слегка завивающиеся вокруг ушей. Однако он сохранил тот красный, бордовый взгляд.       Уголки его рта нахмурились, когда он заметил, что цвет лица все еще слишком бледный. Но в целом все прошло успешно.       Полные губы разомкнулись, обнажив ряд сверкающих зубов.       Он вернулся.

***

      Харри, свернувшись калачиком на кровати, дрожала, и слезы липкими дорожками стекали по ее щекам. В ее грудь словно впились когтями, тупая гулкая боль вспыхивала при каждом ударе сердца. «Что случилось?» — в ужасе подумала она, более чем благодарная за то, что Дурсли ушли — она могла только представить их недовольство, их тревогу из-за ее оглушительных воплей.       Ее горло горело от криков — глотать было мучительным испытанием — ее ноги были неустойчивы и дрожали.       Яркие вспышки агонии периодически раскалывали ее голову, боль неравномерно распространялась от ее шрама.       Зеленые глаза закрылись, и она отчаянно желала, чтобы мадам Помфри была рядом с ней с одним из ее волшебных снадобий — таким, которое могло бы стереть боль и вернуть ее к нормальной жизни. Аспирин, как она знала, на этот раз не поможет.       Невозможно было понять, осмыслить то, что только что произошло. И все же она была там.       Она видела его — обнаженного и дрожащего в грязи, покрытого нитями пульсирующего света.       Он был жив.       Мальчик из дневника, которого, как ей казалось, она победила много лет назад, тот самый, которого, как ей казалось, она убила струей черных чернил.       Том Риддл восстал из мертвых.