Сад каменных роз

POV Граф Контейм       Миновал практически месяц, как я осел в Лондоне. Со всеми важными делами было покончено, но возвратиться домой я не мог, а точнее, не мог заставить себя вернуться, хотя очень скучал по дочери и ещё одному человеку. Несмотря на то, что меня отвергли, я все ещё не готов с этим примириться. Уверен, пройдёт время, и всё изменится, а я готов ждать, пока один упрямый юноша не одумается, ведь сомнений больше нет. И приходится, стиснув зубы, терпеливо ждать, сходя с ума от тоски. — Друг мой любимый, — Рилан сидит за своим столом, испытывающее поглядывая на то как, я развалился на кресле в его кабинете и потягиваю хороший виски. Сегодня от нечего делать я прибыл к нему в гости, чтоб хоть как-то скоротать одинокий вечер, — может уже поведаешь, что украло твой покой?       — С чего ты это взял? — удивлённо смотрю на друга.       — Ты практически сбежал из дома, хотя, насколько мне известно, в Лондон не собирался, а если учитывать, что при дворе ты уже не появлялся который день и бездельничаешь, то могу сделать только один вывод, ты чем-то крайне обеспокоен.       — Брось, — отмахиваюсь, — вместе с тобой поеду на следующей неделе, а дома всё в порядке, я получил письмо от Клейта сегодня, так что спешить нет смысла. Отдохну и приведу мысли в порядок.       — Вот значит как ты это называешь, попытку сбежать, интересно, — хмыкает он и плескает в бокал виски, — не лги мне, Хэйл, я знаю тебя как облупленного, и такое поведение совершенно не свойственно тебе.       — А ты проницателен, дружище, — усмехаюсь, задумываясь, стоит ли поведать Уолту свою страшную тайну.       — Ну и, выкладывай, а то я сам озвучу то, что ты так тщательно пытаешься скрыть, — и это он произносит крайне хмуро.       — Давай же, говори, — вздёргиваю бровь, делая глоток горячительного напитка.       — Ты влюблён, Хэйл, и это видно невооружённым глазом.       — Ммм, какие интересные умозаключения, и ты как всегда чертовски прав, — повисает минутное молчание, и Уолт вглядывается в моё лицо, затем тяжко вздыхает.       — Ты же отдаёшь себе отчёт, что это очень опасно?       — Отдаю, — согласно киваю, поднося бокал к глазам и разглядывая чайную жидкость. Значит, Уолт всё действительно понял, и сомневаться в этом не приходится.       — Хэйл, если это вскроется, то ты лишишься всего: титула, власти… Твоё имя будет опорочено, — ни один мускул на моём лице не дрогнул, — А мальчик? Его могут упрятать за решётку, или хуже того, вздёрнуть, отправить на гильотину. Ты понимаешь, как рискуешь… Не только своей жизнью, — хмурится пуще прежнего, — а Элизабет? О ней ты подумал?       — Не нагнетай, я прекрасно понимаю всю серьёзность происходящего. К тому же, ещё ничего не произошло, да и вряд ли произойдёт. В любом случае, я не допущу огласки.       — Как можно быть таким безрассудным, — вновь вздыхает, качая головой.       — А то ты не влюблялся и не знаешь, какого это.       — Вот как раз знаю, очень хорошо, — на мгновение умолкает, видно вспоминая, на какие безрассудства был когда-то готов ради Кэтрин, и думаю, сейчас особо ничего не изменилось. Стоит ей пошевелить мизинцем, как вся рассудительность и благоразумие строгого доктора канут в небытие.       — Рилан, я знаю, как критично ты относишься к такому, и поверь, до не давних пор я сам на дух не переносил даже одну мысль о мужеложстве. Представить себе не мог, что в один прекрасный день возжелаю нескладного щуплого мальчишку.       — Ох, если бы дело было только в желании. Борделей в Лондоне полно, на любой вкус и цвет... Но нет, мой дорогой, тебе вдруг приспичило поиграть в любовь. Знаешь, самое страшное, что трахать ты можешь кого угодно, а вот любить, нет... Ты угробишь мальчика, лучше бы влюбился в дворовую девку, ей богу, — эти слова звучат жестоко, но друг прав, всё действительно так, мы живем в безнравственное время, прикрытое жёсткой моралью, где не смотрят на пороки, а угнетают за чувства.       — Не угроблю, — вздыхаю, — во-первых, я и не допустил бы и мысли обо всём этом, если бы не имел плана. А, во-вторых, Мистер Бэлл меня отверг, и именно по этой причине я торчу в этом прогнившем городке, полном фальши и смрада.       — Отверг? — изумлённый голос. — Хм... А а у мальчонки благоразумия то побольше твоего будет.       — Не уверен, что там в благоразумии дело... — тянусь к бутылке, чтобы плеснуть себе ещё виски, — он слишком наивен и чист, чтобы позволить себе опуститься до подобного, — хотя немного уже запятнан, я успел украсть частичку его света, но это озвучить не решаюсь, — так что надеяться мне пока не на что.       — Отнюдь, — Рилан трёт висок, но тут же поднимается с места и отходит к дубовому шкафу, заставленному всякими склянками, — я видел, как он смотрит на тебя, Хэйл, и увы, мне от этого ещё страшнее за вас, — берет какой-то немаленький пузырёк и подходит ко мне, — я осуждаю такие связи и абсолютно против, но с этим поделать ничего не могу, так что держи.       — Что это? — принимаю пузырёк и рассматриваю мутную жидкость.       — Это, мой друг, масло. Я его выписываю женщинам, испытывающим затруднение в исполнении супружеского долга, надеюсь, мне не нужно объяснять, как этим пользоваться, — видя мое замешательство, хлопает себя по лбу, — Хэйл, ты же абсолютно не знаешь, как вести себя в пастели с мужчиной… Боже…       — Откуда мне, мать твою, это знать? — хмурюсь, — я имею лишь смутное представление…       — Бедный мистер Бэлл, — Рилан осуждающе окидывает меня взглядом, — ты идиот, слов нет… Прежде чем ты сунешься к нему, посети бордель, там хотя бы опытный человек тебе расскажет, что к чему. И я сейчас не шучу, в противном случае, вы, горе-любовники, очень пожалеете, а мальчик окажется у меня в больнице.       — То есть, ты мне предлагаешь снять шлюху? — слова застревают в горле, и хочется откашляться.       — Именно, и иди в тот, что закрытый, для господ на улице Хопер, он приватный, и за определённую сумму никто не спросит, кто ты и для чего пожаловал.       — А ты откуда знаешь о таких заведениях, — просто изумляюсь.       — Не забывай, кто я и какие услуги мне приходится оказывать. Мне не важно, кого спасать, шлюху или сынка какого-нибудь герцога. И Хэйл, прошу тебя, будь аккуратнее, о вас никто не должен знать. Если вдруг что-то произойдёт, то первым делом обращайся ко мне.       — Я понял тебя. Кажется, я начинаю понимать, что к чему.       — Удивительно, — без доли усмешки, — опять же, за маслом сам в аптеку ни ногой, его не продают там, считается не благочестивыми пользоваться подобными средствами, его могу дать тебе только я, поскольку сие творение моих рук дело. И как бы мне это не нравилось, я буду тебе помогать, мне не безразлична ваша судьба.       — Спасибо тебе, друг мой, — находясь до сих пор в шоке, растерянно смотрю на лучшего друга.       — Не благодари, я это делаю лишь от безысходности. Не заставляй меня жалеть, что ввязался в это.       Вот уж никогда бы не подумал, что окажусь в стенах подобного заведения. Я внял словам друга и следующим вечером отправился в тот самый бордель. Место замаскировано под игорный дом, и немногие посетители знают, что происходит в другой части огромного дома. На мне маска и чёрный неброский костюм, у голоса намеренно понижаю тембр, чтобы другие посетители вдруг не признали меня, поскольку я уже успел уловить знакомые голоса, едва сделал шаг за за порог. Рилан не солгал, здесь ошиваются представители сливок общества, чтобы найти усладу и порок. Моё желание в спутники получить юношу никого не удивило. А большая, тучная мадам, хозяйка по всей видимости, лишь улыбалась своими кривыми зубами, пригласив следовать за собой в зал и выбрать товар самому. Мадам ещё при входе поинтересовалась о моих предпочтениях, и какие именно услуги мне требуются. Насколько я был в ужасе от их разнообразия, что волосы на затылке зашевелились. Страшно представить, какие извращения могут происходить за любой дверью сие дома. Знать этого не желаю, и если бы не обстоятельства, я ни за что бы не сунулся в это гнездо разврата.       Передо мной несколько молодых людей совершенно разной внешности: и крепкие длинноволосые, и даже темнокожие с чёрными завитками кудрей. Как же несказанно жаль, что эти ничем не повинные создания вынуждены зарабатывать себе на жизнь таким ужасным способом. Не от хорошего их привело в стены борделя. Взгляд цепляется за невысокого, утончённого блондина, с опущенными в пол глазами. Чем-то он мне напоминает одного нерадивого гувернёра, отчего в горле появляется вязкий горький комок, но повернуть обратно не могу.       Протягиваю ладонь пареньку и он поднимает голову, смотря на меня своими тусклыми пустыми глазами. Но улыбается, старательно скрывая всякие чувства, укладывает ладонь в мою руку, позволяя увести его из залы туда, где нас не потревожат.       — Как я могу к вам обращаться? — шепчет, едва тяжёлая дверь закрывается за нашими спинами, и юноша замирает на месте, вновь скромно опустив глаза. Если до этого я считал, что он похож на мистера Бэлла, то я абсолютно ошибался. Передо мной искусный игрок.       — Просто господин, — не задумываюсь и чуть окидываю взглядом убранство маленькой комнаты. Должен отдать должное заведению, всё выглядит чисто и дорого, ну ещё бы, учитывая, какую я кругленькую сумму я отвалил за этот вечер. Окон здесь нет, и комнату освещает лишь скудный свет ажурных кованных ламп. Скидываю с плеч пиджак и усаживаюсь в кресло у стола, на котором стоит бутылка вина и бокал, всего один. В него-то я и плескаю рубиновую жидкость, с улыбкой смотря на спутника сегодняшнего вечера.        Юноша мнётся в дверях, непонимающе смотря на меня, видно ожидая каких-либо действий или указаний. Ему явно стало страшновато, а моё молчание и гнетущая тишина добавляют этой картине весьма мрачных красок.       — Не стоит бояться, — спокойным размеренным голосом, — как вас зовут, молодой человек? — этот вопрос приводит его в полное замешательство, и он нехотя, но произносит.       — Вэйлиан, господин.       — Красивое имя. Ну что же, Вэйлиан, можете выдохнуть, я не собираюсь посягать на вас, по крайней мере, я не сделаю ничего, что претило бы вашему желанию.       — Но господин… — удивлению нет предела.       — Присядьте, — указываю ему на кровать напротив меня, и он не смело, но повинуется, — для начала просто побеседуем, выслушайте меня, а потом продолжим, — он согласно кивает, таращась на меня, рассматривая лицо, спрятанное под маской, — запомните, всё, что сейчас вам скажу, не должно уйти за пределы этих стен, и я щедро вас за это вознагражу, — прерываюсь, опуская бархатный мешочек на столешницу и давая обдумать свои слова. Как только он кивает, продолжаю. — вам может это показаться весьма странным и возможно смешным, но, видите ли, Вэйлиан, я впервые сталкиваюсь с близостью между мужчинами и совершенно не знаю, как и что делать в данной ситуации. Всё, что от вас сейчас требуется, так это посвятить меня в тонкости и не более. Вы же понимаете, о чём я?       — Кажется да, господин, — неуверенно, и чуть задумывается.       — Если вы находите мою просьбу неприемлемой, то откажитесь, настаивать я не буду, — он всё еще продолжает рассматривать меня, словно не веря, что подобный мне человек просит о таком.       — Правильно ли я понял, что должен обучить вас искусству ублажать мужское тело?       — Можно сказать и так, сегодня вы мой учитель, и сделайте так, чтобы ничего не знающий ученик усвоил урок достойно и применил знания как полагается. Будьте смелее, я не причиню вам вреда.       — Хорошо, — Вэйлиан вдруг широко улыбается и грациозно поднимается с кровати, тянется к вороту белоснежной рубашки, развязывая завязки и скидывая к ногам, оставаясь лишь в высоко сидящих брюках. А он безумно красив: белоснежная кожа, стройное тело, узкие запястья... Не могу не отметить этого, тут же вспоминая порхающие по клавишам фортепиано пальчики. Но никаких чувств желания это красивое тело не вызывает, а доказывает, что похоть в моих чувствах отсутствует, и я желаю лишь одного человека.       — Господин, — едва смущённо, — прошу меня извинить, такие просьбы я выполняю впервые… Но я очень постараюсь. Расскажу вам, как следует прикасаться, будь я вашим любовником, — взгляд меняется, и с некой улыбкой он касается своей груди, скользя по бледной коже и задевая горошины неестественно торчащих сосков. Проходит ладонями вниз к впалому животу и замирает на поясе брюк.       — Если бы вы меня ласкали, как влюблённый человек, а им вы и являетесь... — неужели всё так очевидно, или мальчик весьма не прост, — то вы бы действовали не спеша, — вновь оглаживает себя, переходя на грудь, соблазнительно проводя пальцем по ключице, к шее, и останавливаясь на губах, — вы бы целовали меня глубоко, но нежно, медленно раздевая и оглаживая, — он не сводит с меня свои голубые блестящие глаза. Хочется его остановить и попросить не вдаваться в столь романтические чувственные подробности, и он словно чувствует это, — не останавливайте меня, господин, всё это должно так же приносить вам удовольствие, иначе урок не будет усвоен, и вы абсолютно зря пришли сюда. — киваю в знак согласия и откидываюсь в кресле, сцепив пальцы в замок. Он вновь опускается к брюкам, расстёгивая пуговицу и медленно спуская их к лодыжкам, оставаясь в чём мать родила. Делает шаг назад, переступая валяющуюся тряпку, и опускается спиной на постель, широко раскидывая ноги, показывая себя во всей красе. И это действо заставляет в груди что-то ёкнуть, скорей неприятной ноткой, нежели возбуждением. Но оторвать взгляда не могу, завороженно ловя каждое движение тонких пальцев, наблюдая, как наливается кровью чужая плоть. — вы бы гладили меня везде, расцеловывая грудь и не стесняясь оставлять багровые следы под губами. Ниже и ещё ниже, — томный голос, и он поворачивает ко мне голову, смотря каким-то влюблённым взглядом, что становится не по себе. Опускает пальцы на своё возбуждение, — сначала медленно, — скольжение руки, и бёдра расходятся шире, куда затем и ныряют тонкие пальцы, — господин, если ваш возлюбленный невинен и благочестив, то вам необходимо уделить здесь особое внимание, — пальцы пробегаются глубже, оглаживая сокровенное, — подойдите, — в глазах мелькает зазывной пошлый огонёк, и видно он затеял свою игру, в которой участвовать мне совершенно не хотелось.       — Не думаю, что это необходимо… — чуть хмурюсь, я не могу позволить мальчишке себя соблазнить.       — Иначе вы не поймёте, что нужно делать, — уверенный голос, и я всё же встаю с кресла, подходя к кровати, глядя на обнажённое похабно раскинутое стройное тело на ней, — снимите перчатки, — тянет ко мне ладонь и закусывает губу, — вы тоже не должны меня бояться, раз я сегодня ваш учитель, — а кто-то явно осмелел, и это заставляет улыбнуться. Снимаю перчатки и откидываю на кресло, опускаюсь одним коленом на жёсткую кровать подле него. Вэйлиан берёт мою ладонь и опускает туда, где будь я в здравом уме, и касаться бы не посмел, но уже поздно отступать, я давно сошёл с ума, — я сейчас подготовлен, и не требуется ни масла, ни растяжки, но вам нужно здесь как следует подготовить любовника, — чуть надавливает на мои пальцы, — сейчас здесь мягко и скользко, но в начале будет узко и сухо, и вы можете причинить боль не только себе, используйте масло, — глубокий вздох, граничащий со стоном, — глубже... Чуть медленнее, спешить не нужно. — тяжело дышит, закидывая голову, стоит мне слегка согнуть пальцы. Вздёргивает бёдра вверх и глухо стонет, — вот здесь, здесь мужчинам приятно, и уносит к небесам, — я сам дышать не могу, уже склоняясь над юношей под собой, ощущая жар чужого тела и трепет. Но я вижу не Вэйлиана, а совсем другое лицо, приходится встряхнуть головой, чтобы сбросить наваждение, — чувствуете, господин, как я принимаю вас и расслаблен, значит можете действовать, — вновь ведёт бёдрами, словно приглашая, — можете войти в меня, не спеша и медленно, и лишь потом отдаться страсти, — за шумом в ушах я почти не слышу его стонов, продолжая двигаться внутри чужого тела, изучая и запоминая. Неосознанно сам тянусь свободной рукой к его плоти и делаю то, что, уверен, доставит ярчайшее удовольствие. Сжимаю плотно и настойчиво, повторяя знакомое ритмичное движение, и тело подо мной выгибается дугой, под тихий протяжный всхлип, а белёсые капли расползаются по его красивой точёной груди.       — Вы быстро учитесь, господин, — словно кот, норовящий слизнуть сметану, нагло тянется к моим губам, и я отстраняюсь, покидая его тело.       — Благодарю, — выдыхаю, чувствуя, как происходящее всё же смогло затронуть моё изголодавшееся по ласке тело, я уже много лет как забыл, что такое близость, — этого достаточно.       — Господин, — разочарованный выдох, и он садится рядом, — вы можете не останавливаться, и я с готовностью приму вас, — шепчет в самое ухо.       — Нет, на этом, мы с вами закончим, я узнал всё, что мне необходимо, с остальным разберусь в процессе, — хочу подняться, но он удерживает за локоть, умоляюще смотря на меня.       — Прошу, задержитесь, — хмурится, усаживаясь на колени, — вы оплатили всю ночь, а мы едва провели час, и если вы сейчас уйдёте, это будет значить, что я не справился, а гость ушёл неудовлетворённым. Мадам Пенелопа будет крайне недовольна, и у меня будут проблемы. Дома плотских утех не покидают раньше уплаченного времени... Это вредит репутации, — удивлённо смотрю на молодого человека, и мне становится искреннее его жаль.       — Хорошо, я останусь, и уйду ближе к рассвету, — протягиваю влажное полотенце, висящее на кровати.       — Благодарю вас, — виновато опускает голову и принимает полотенце. Как только он утирает грудь, накидываю на его плечи одеяло, укутывая с головой.       — Отдыхайте, Вэйлиан, у вас есть пару часов.       — Господин, а как же вы? — он едва кивает на мои брюки ниже пояса, и я понимаю, о чем он.       — Не стоит волноваться, я живу затворником много лет, и собственное возбуждение сейчас меня не беспокоит, — обхожу кровать с другой стороны и усаживаюсь на неё. Маска на лице неприятно давит, но снять её никак нельзя, чтобы внезапный недолюбовник не узнал, кто я. Увы, но придётся ещё немного времени провести в его обществе.       — Расскажите мне, как вышло так, что вы здесь оказались? — задаю вопрос юноше, который едва улёгся на другой стороне широкой кровати лицом ко мне.       — Эм... — с минуту он раздумывает, стоит ли мне это повествовать, и всё же решается, — долги... — коротко, — долги родителей, можно сказать, меня продали в бордель...       — Тысяча чертей, — не могу сдержать брань, этот мир совсем прогнил, и почему-то я верю каждому его слову.       — Да, господин, — едва улыбается, — но вы мне дали надежду, что мир не без добрых людей. Я завидую тому, ради кого вы пришли сегодня, не потеряйте чувства, это всё, что у вас есть, — он поджимает губы и отворачивается, явно показывая, что больше разговор продолжаться не будет, — благодарю вас.       Я лишь молчу, глядя в тусклом свете на комочек, свернувшийся под пуховым одеялом. Сердце щемит. Прийти сюда было и верным, и ошибочным действием. Пускай я и не испытываю никаких чувств к человеку, которого касался совсем недавно, но и остаться безучастным я просто не могу. Всех спасти нельзя, это я знаю, но видно отсутствие эмоций так долго сейчас играет со мной злую шутку, вызывая непреодолимое желание хоть как-то изменить этот мир и спасти хотя бы одну заблудшую душу.